Мари Квин – Остаться журналистом (страница 1)
Остаться журналистом
От автора
Глава 1.
Объявления по громкой связи.
Чужие разговоры.
Стук колесиков чемоданов по полу.
Мелодия очередного изменения моей жизни.
В аэропорту как всегда шумно. Но сегодня в этом гудении есть новая, металлическая нотка — тревога. Люди не просто спешат, они будто проверяют, насколько безопасно ступать на эту землю. Кто-то оглядывается, кто-то говорит тихим, напряженным голосом. Или это уже просто моя паранойя...
Чувствую, что в Боготе ее влияние на меня лишь усилится.
Поправляю шарф, запрещая себе думать об этом, чувствуя знакомую тяжесть в затылке. Кислородное голодание после перелета дает о себе знать почти сразу, стоит только ступить на землю.
Игнорируя боль, пробиваюсь сквозь толпу к выходу. Заказываю через приложение такси. Сажусь.
Все еще не верю, что вернулась в Боготу.
Что решилась на это.
Не только на это…
И эта мысль занимает меня все время ожидания «Убера».
Пока мы выруливаем на автостраду Эль-Дорадо, я смотрю на вечерний город. Огни растягиваются в размытые линии. Я не была в Боготе последние два года. Будто бы целую жизнь.
В голове еще звучат отголоски Барселоны. Там тоже было шумно, были забастовки, но лозунги были иные. В Боготе полгода назад кричали о достоинстве. «Национальная забастовка» началась двадцать первого ноября, и казалось, город вот-вот взорвется. Правительство Дуке1[1]говорило о реформах, о пенсиях, о молодежи, но улица услышала только угрозу.
Мы проезжаем мимо станции Трансмиленио2[2]. На бетоне все еще видны следы копоти. Некоторые стекла заменены, другие забиты фанерой. Здесь жгли автобусы, здесь сталкивались с ESMAD3[3]. Водитель молчит, но я вижу, как он напряженно вглядывается в темноту.
— Вы турист? — вдруг спрашивает он, нарушая молчание. Видимо, обратил внимание на мой взгляд.
В очередной раз сердце обливается кровью от того, что происходит в моем городе. В моей стране.
— Нет. Вернулась домой. Здесь... вроде все осталось прежним, а вроде... — Смотрю на меняющийся пейзаж. Казалось бы я улетала из той же Боготы: те же улицы, те же люди.
Но в воздухе словно что-то изменилось. В настроении людей. Словно что-то оборвалось.
— Стало слишком тихо, сеньорита,— продолжает водитель, словно отвечая на мой вопрос. — После того, как парня убили... Вы знаете, о ком я?
— Дилан, — тихо отвечаю я.
Дилан Крус4[4]. Восемнадцать лет. Выстрел в голову. Двадцать третье ноября. Эта дата выжжена в памяти города сильнее, чем любые граффити. Его смерть стала точкой невозврата. Горожане вышли на улицы не просто против пенсионной реформы, как это происходило ранее, они вышли против того, чтобы убивали детей.
Их детей.
— Они хотели ввести комендантский час в шесть вечера, — продолжает водитель, качая головой. — Как будто мы преступники. А потом начиналось самое главное. В восемь вечера.
Знаю, о чем он. «Касеролазо». В восемь вечера вся Богота превращалась в огромный оркестр. Стук кастрюль, крышек, ложек. Этот звук проникал сквозь стены, слезоточивый газ и страх. Саундтрек сопротивления. Теперь улицы пустые. Протесты улеглись, да. Власть говорит, что порядок восстановлен. Вандалов поймали, мирные разошлись по домам.
Но...
В Колумбии уже давно никто не верит официальной власти.
Слишком часто она нас подводила.
Да и... будем честны.
Над этой властью всегда есть рука, которая управляет ими. Дергает за ниточки, как марионеток.
Или, наверное, лучше будет сказать, держит руку в их задницах, как у тряпичных кукол. Ведь... каждые новости это тот еще кукольный театр. И печатных СМИ это коснулось тоже.
Именно поэтому я бросила журналистику. Именно поэтому сбежала в Испанию, чувствуя, как профессия, которую я любила, превращается в инструмент лжи. Выгорание — это слишком мягкое слово. Это было медленное удушье.
Но...
События в Боготе не позволили мне просто сидеть в Барселоне, прячась за безопасными стенами Европы, пока мой город горит. Нельзя оставаться наблюдателем, когда у тебя на родине пишут историю кровью.
И я вернулась, стараясь много не размышлять о том, насколько эта идея хороша.
***
Мой район, Сан-Кристобаль, встречает меня запахом жареной курицы и влажным асфальтом. Здесь всегда пахнет едой и дождем. Иронично вернуться в дождливый сезон. Будто плюс несколько очков к драматизму.
Расплачиваюсь с таксистом, киваю на прощание. И иду к дому, где провела детство. Поднимаюсь на третий этаж.
Внутри темно. Родители переехали из Боготы еще пару лет назад, желая жить в более спокойном месте. Я не включаю свет, просто подхожу к окну. Внизу, почти нет машин. Город замирает. Но это не мир. Это истощение. Я смотрю на эти темные окна и понимаю: самое сложное начинается сейчас. Раньше мы боялись слезоточивого газа и водяных пушек, а теперь боимся, что стук кастрюль больше не повторится. Что мы устали больше, чем они. Что бороться бесполезно. Что наши голоса никто не услышит.
Достаю телефон. Там висит уведомление от старого друга и бывшего коллеги-журналиста. Хоакин рад моему возвращению. И я улыбаюсь, вспоминая наше прощание два года назад.
Мне было всего двадцать пять, и я считала, что никогда не вернусь в журналистику.
Читаю сообщение и в красках представляю нарочито важный вид Хоакина. Даже будто бы слышу его тон.
Интересно, как он держится в профессии уже почти десять лет без выгорания? С энтузиазмом. Как пишет в стране, где за правду могут убить и правительство, и преступники?
Вздыхаю, снимая ботинки. Мне всего двадцать семь лет, а я чувствую себя старой. Барселона позади, а будущее — где-то за стеклом, в этой странной, давящей тишине. Люди думают, что буря прошла. Но я знаю: шрамы на стенах города заживают дольше, чем память людей. И если тишина наступила быстрее, чем мы успели договориться о переменах, значит, она просто копит силы для нового удара.
Такова Богота. Тишина тут — очень плохой предвестник.
***
Новый день встречаю со старой мыслью: странно возвращаться в дом, где ты вырос. Который покинул в восемнадцать лет. В который восемь лет приезжал, как в гости. В котором не был два года.
Вроде помнишь мелочи, которые делали дом твоим. Но при этом он все равно кажется чужим.
После перелета я проспала почти до полудня. Распаковала некоторые вещи. Нашла на кухне старую кофеварку, но ни в одном ящике нет кофе. Конечно. Неудивительно. В доме, в котором никто не живет, не бывает кофе. Здесь не готовят завтрак, не стучат чашками, не живут. Нужно было подумать об этом заранее, купить пакет по дороге из аэропорта. Но когда ты летишь через океан, все еще не чувствуя уверенности в собственном решении, то такие мелочи улетучиваются из головы быстрее, чем аромат свежей обжарки.
Хорошо, что мне хватило сообразительности попросить маму заново подключить электричество…
А ей хватило сентиментальности не сдавать и не продавать квартиру. Она не хочет, чтобы там жил кто-то чужой.
Пытаюсь собраться с мыслями и, отгоняя ненужные размышления, подхожу к окну. На улице снова небольшой дождь. Но он мне не препятствие. Натягиваю худи на домашнюю майку, джинсы, надеваю кроссовки и тащусь в магазин.
Дверь за спиной защелкивается с глухим, окончательным звуком. Я запираю ее на два оборота.