Мари Дюпре – Гнездо феникса (страница 3)

Она повернулась к столу с инструментами, взяла что-то металлическое, блеснувшее в тусклом свете. Ася не поняла, что это было, но тело сжалось само собой, готовясь к боли.

— Не дёргайся, — сказала женщина, даже не обернувшись. — Я тебя осматриваю, а не калечу. Если будешь дёргаться, будет больно. Если будешь лежать смирно — почти не больно.

Осмотр занял, наверное, минут пятнадцать. Женщина — Хранительница, как её называли — проверяла всё: зубы, глаза, кожу, волосы. Она ощупывала рёбра, позвоночник, суставы, заставляла Асю сгибать и разгибать пальцы, хотя те уже ничего не чувствовали. Потом она измерила температуру, давление, взяла кровь из вены — игла вошла резко, и Ася закусила губу, чтобы не закричать.

— Истощение, — сказала Хранительница, записывая что-то в блокнот. — Начальная стадия обморожения ступней, пальцы сохраним, если повезёт. Гемоглобин низкий. Вес — сорок семь килограммов при росте сто шестьдесят семь. Это плохо.

Она отложила блокнот и посмотрела на Асю в упор.

— Ты красивая, — сказала она, и в её голосе не было комплимента. — Это хорошо для тебя. И плохо. Поймёшь потом.

Она подошла к двери, постучала три раза. Дверь открылась, и вошёл мужчина — тот, который нёс её за спину. Высокий, лысый, с татуировкой на шее — стилизованное пламя, обвивающее горло.

— Вези её в Ковчег, — сказала Хранительница. — Комната двенадцать. Чистое бельё, вода, еда. Никто не заходит без моего разрешения.

— А Лидер? — спросил мужчина, и его голос изменился — в нём появилось что-то, похожее на благоговение. — Он спрашивал.

— Лидер увидит, когда я скажу, что она готова, — отрезала Хранительница. — Выполняй.

Мужчина подхватил Асю — теперь аккуратнее, чем в первый раз, почти осторожно. Она не сопротивлялась. У неё не было сил даже на то, чтобы держать голову прямо.

Когда её выносили из комнаты, она успела заметить на стене плакат. На плакате был изображён феникс — птица с расправленными крыльями, поднимающаяся из огня. Внизу была надпись, выведенная каллиграфическим почерком:

«Пепел — это не конец. Это начало».

Потом был коридор. Длинный, бетонный, с редкими лампочками на потолке, которые горели тусклым жёлтым светом. Двери по обе стороны — металлические, с маленькими окошками, забранными решёткой. Из-за некоторых дверей доносились звуки: плач, стоны, иногда — тишина, которая была страшнее криков.

Ася поняла, что она в подвале. Большом подвале, переделанном под камеры.

— Куда вы меня везёте? — спросила она, и голос прозвучал жалко, по-детски.

Мужчина не ответил.

— Пожалуйста, — сказала она. — У меня есть деньги. Я... я заплачу.

Мужчина усмехнулся, но не зло — скорее устало.

— Деньги тут не работают, девочка. Ты уже оплачена.

— Отцом, — это был не вопрос.

— Отцом, — подтвердил мужчина.

Они вышли из подвала через тяжёлую металлическую дверь, которая открывалась с помощью электронного замка. Ася услышала писк, потом щелчок, и дверь открылась, выпустив их в коридор с нормальным светом — белым, ярким, режущим глаза.

Здесь было чисто. Стены выкрашены в бежевый цвет, пол — кафельный, серый. На стенах — те же плакаты с фениксами и цитатами. Ася прочитала одну, пока её несли:

«Свобода — это иллюзия. Истинное освобождение — в подчинении высшей воле».

Она закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, она лежала на кровати. Настоящей кровати — с матрасом, подушкой, чистым бельём, которое пахло порошком и почему-то лавандой. Над головой был потолок — белый, без трещин. Рядом — тумбочка, на которой стояла бутылка воды, пластиковая тарелка с хлебом и куском сыра, и стакан с каким-то лекарством.

Она попыталась сесть и не смогла. Тело не слушалось. Она просто лежала, глядя в белый потолок, и ждала.

Она не знала, чего она ждёт.

Дверь открылась через час. Или через два. Или через пять. Ася потеряла счёт времени, как только перестала считать трещины в потолке — здесь их не было, и не за что было зацепиться взглядом.

Вошла Хранительница. Одна. Без мужчин.

— Поела? — спросила она, глядя на нетронутую еду.

Ася покачала головой.

— Поешь, — Хранительница села на стул у кровати. — Силы понадобятся.

— Для чего?

Хранительница посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за жалость, если бы Ася ещё верила в жалость.

— Завтра тебя увидит Лидер, — сказала Хранительница. — От того, как ты будешь выглядеть, зависит, останешься ты здесь или поедешь дальше.

— Дальше — куда?

— Дальше — туда, откуда не возвращаются, — Хранительница произнесла это так же сухо, как говорила всё остальное, будто речь шла о погоде. — Если Лидер скажет «нет», ты поедешь в сортировочный центр. Там тебя проверят ещё раз, но уже не врачи. Потом — контейнер, фура, граница. Дальше — кому повезёт. Кому-то на завод, кому-то в доки, кому-то в бордель. Но я думаю, он скажет «да».

— Почему?

Хранительница наклонилась ближе. От неё пахло мылом и чем-то металлическим — может быть, кровью.

— Потому что ты его тип, — сказала она почти шёпотом. — Я таких уже видела. Три раза. Все трое не продержались больше года. Одна повесилась, вторую он сам убил, третья... третья теперь работает на кухне и не помнит своего имени. Так что ешь, девочка. Тебе понадобятся силы.

Она встала и направилась к двери, но на пороге остановилась.

— И запомни, — сказала она, не оборачиваясь. — Лидер — это не человек. Не пытайся понять его логику. Не пытайся его обмануть. Он видит людей насквозь. Я здесь пятнадцать лет, и я ни разу не видела, чтобы он ошибся.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул.

Ася лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала, как страх поднимается изнутри, заполняет лёгкие, сжимает горло. Она взяла бутылку воды, отвинтила крышку и сделала глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и она почувствовала, как она опускается в желудок, тяжёлая и чистая.

Потом она взяла хлеб. Отломила кусочек, пожевала, проглотила. Сыр был безвкусным, но она жевала, потому что поняла: если она хочет выжить, ей нужны силы. Не для побега — пока не для побега. Просто чтобы не умереть.

Она ела и думала об отце. Не с ненавистью — ненависть требовала энергии, которой у неё не было. Она думала о нём как о чужом человеке, которого знала когда-то, но забыла.

Потом она отставила тарелку, легла на спину и закрыла глаза.

Перед тем как провалиться в сон, она вспомнила плакат с фениксом. «Пепел — это не конец. Это начало».

Она не хотела быть пеплом. Но она боялась, что у неё нет выбора.

ГЛАВА 3. АКРОПОЛЬ

Её разбудили в шесть утра.

Сначала был звук — резкий, металлический, который врезался в сон и разорвал его на куски. Ася не сразу поняла, что это открывается дверь. Она лежала, скрючившись, поджав колени к груди, и чувствовала, что тело болит — всё, от корней волос до кончиков пальцев на ногах, которые теперь горели огнём, возвращая чувствительность.

— Вставай, — сказала Хранительница.

Ася открыла глаза. Комната была залита серым светом — за маленьким окном под потолком начинался день, но солнца не было. Хранительница стояла у кровати, держа в руках свёрток.

— Надень это, — она бросила свёрток на кровать. — Умыться, причесаться. Через час ты идёшь к Лидеру.

Ася села, с трудом разгибая спину. Свёрток оказался одеждой — длинная чёрная юбка, белая блузка с длинным рукавом, чёрный кардиган. Всё было чистым, выглаженным, но явно не новым — ткань была вытерта на сгибах, воротник блузки пожелтел от времени.

— Моя одежда? — спросила Ася, хотя понимала, что вопрос глупый.

— Сожгли, — Хранительница говорила так, будто это было само собой разумеющимся. — Вместе с твоими документами. Тебя больше нет. Нигде. Ни в одной базе. Ты умерла на выпускном. Сердечный приступ, говорят, у молодых иногда бывает. Отец получил справку и деньги на похороны. Всё чисто.

Ася смотрела на неё и не могла поверить. Не в то, что это возможно — она знала, что возможно всё, особенно если есть деньги, — а в то, что Хранительница говорит об этом так обыденно, так спокойно, будто речь идёт о замене паспорта или смене прописки.

— Он продал меня, — сказала Ася. — А потом получил деньги на мои похороны.

— Не он получал, — Хранительница покачала головой. — Мы позаботились. Твой отец ничего не знает. Он думает, что ты умерла. Ему даже прислали свидетельство. Настоящее, между прочим. Работаем с ЗАГСом.

Ася отвернулась к стене. Ей хотелось заплакать, но слёзы не шли. Глаза были сухими, как будто всё, что могло плакать, умерло внутри неё в ту ночь, когда фургон трясся по бездорожью.

— Одевайся, — повторила Хранительница. — Я вернусь через сорок минут.