Мари Дюпре – Гнездо феникса (страница 2)
— Сказали же — не дёргайся, — раздался второй голос, спокойный, даже скучающий.
Асю закинули в фургон. Она упала на грязный пол, ударилась плечом о металлическую перегородку и почувствовала, как рюкзак выскальзывает из руки. Кто-то подобрал его, бросил внутрь следом.
— Документы? — спросил тот, что заклеивал рот.
— Всё в порядке, бумаги подписаны, — ответил первый. — Погружай.
Пластиковые стяжки впились в запястья так сильно, что Ася почувствовала, как лопается кожа. Она попыталась крикнуть, но скотч глушил звук. Она попыталась встать, но чья-то нога упёрлась ей в спину и прижала к полу.
— Лежи, — сказал голос сверху. — И не усложняй. Всё равно никто не придёт.
Дверца захлопнулась. Свет погас. Мотор завёлся, и фургон тронулся, подбрасывая на ухабах.
Ася лежала на спине, глядя в потолок, которого не видела. Скотч на губах мешал дышать. Стяжки на запястьях жгли огнём. В нос ударил запах бензина, грязной ткани и чего-то ещё — сладкого, приторного, от которого мир начал плыть.
Она поняла, что в фургоне не одна. Справа кто-то всхлипывал — тихо, почти беззвучно. Слева кто-то дышал тяжело и часто, как собака после бега. Ася закрыла глаза и попыталась сосредоточиться, но мысли путались, распадались на куски, как старый свитер, за который потянули за нитку.
Она не знала, откуда пришла эта мысль, но она была уверена в ней так, как не была уверена ни в чём за всю свою жизнь. Отец знал. Отец подписал бумаги. Отец продал её.
Ей стало холодно. Не снаружи — там было тепло, фургон трясло, и где-то работала печка. Холодно стало внутри. Там, где раньше было что-то живое, что-то, что надеялось, что он всё-таки придёт на выпускной, что он всё-таки скажет «я горжусь», что он всё-таки будет.
Там, внутри, что-то умерло.
Ася не заплакала. Она не могла — скотч не давал. Она только лежала на спине, глядя в невидимый потолок, и считала повороты, чтобы запомнить дорогу. Один поворот, второй, третий. Потом пошли ямы, и она сбилась со счёта, а потом пришла темнота — не снаружи, а внутри, — и она провалилась в неё, как в прорубь.
Ей приснилось, что она стоит на выпускном, и все смотрят на неё, и отец пришёл, сидит в первом ряду и улыбается. Платье сидит идеально, и туфли не натирают, и музыка играет красивая, и Димка Ковалёв не лезет с руками, а просто смотрит и улыбается. И всё хорошо. И она счастлива.
А потом она просыпается.
Скотч на губах. Стяжки на запястьях. Фургон стоит, мотор заглушён, и снаружи — тишина.
— Подъехали, — говорит кто-то спереди.
Дверца открывается, и в лицо ударяет холод. Не мурманский, привычный, а какой-то другой — густой, плотный, как стена. Ася щурится от света — кто-то включил фонарик и светит прямо в глаза.
— Выходим, — говорит голос.
Её хватают под мышки, вытаскивают из фургона и ставят на снег. Кеды давно потерялись, и босые ступни тонут в сугробе. Боль от холода такая острая, что Ася не может её выдержать — она поджимает пальцы, пытается встать на цыпочки, но её держат, не дают упасть.
— Смотри, — говорит кто-то рядом.
Она поднимает голову.
Впереди, в сотне метров, стоят ворота. Высокие, металлические, с колючей проволокой по верху. По обе стороны — бетонный забор с осколками стекла, вмазанными в верхний край. За забором видны крыши — несколько зданий, самое большое — в центре, с тёмными окнами и странной башней, похожей на колокольню.
Над воротами — вывеска. Ася пытается прочитать, но буквы расплываются. Она щурится, фокусирует взгляд.
Её толкают вперёд. Она делает шаг, второй, третий. Ступни примерзают к снегу, потом отрываются с хрустом. Боль такая, что она перестаёт её чувствовать.
Ворота открываются с глухим металлическим скрежетом.
Ася входит внутрь, не зная, что через несколько минут её впервые увидят его глаза. Ледяные, серые, которые будут смотреть на неё так, как будто она уже принадлежит ему.
Она ещё не знает его имени.
Но он уже знает её.
ГЛАВА 2. КОВЧЕГ
Она потеряла счёт времени.
Сначала она пыталась считать секунды — раз, два, три, четыре, — но сбивалась на тридцатой, потому что внутри головы всё путалось, перемешивалось, распадалось на куски, как плохо склеенная мозаика. Потом она пыталась считать шаги, но её несли, и шаги были чужими, неровными, и она сбилась после двадцати. Потом она просто перестала пытаться.
Её несли двое. Она чувствовала руки под коленями и под спиной, слышала дыхание — тяжёлое, с хрипотцой, — и запах. От одного пахло дешёвым табаком и потом, от другого — сладким одеколоном, который щипал ноздри даже сквозь скотч.
Скотч всё ещё был на губах. Она давно перестала пытаться его содрать — плечи болели от неестественного положения, руки затекли и онемели, она не чувствовала пальцев. Может, их уже отрезали. Может, она уже без рук. Мысли текли медленно, вязко, как смола, и она не могла отличить реальность от бреда.
— Свет не включать, — сказал кто-то впереди. Голос был низким, властным, и шаги сразу стали тише. — Хранительница ждёт внизу.
— Она знает, что новенькая? — спросил тот, что нёс её за спину.
— Знает. Сказала, сразу к ней.
Ася попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как будто к ним привязали грузила. Она всё-таки разлепила их — сначала правый, потом левый, — и увидела потолок. Бетонный, серый, с трещинами, которые тянулись от одной стены к другой, ветвясь, как корни деревьев. Кое-где трещины были заделаны монтажной пеной, которая застыла жёлтыми подтёками, похожими на старые шрамы.
Она сосредоточилась на трещинах. Это было единственное, что она могла сделать. Считать трещины. Не думать о том, куда её несут. Не думать об отце. Не думать о холоде в ступнях, который прошёл стадию боли и теперь стал чем-то другим — густым, тяжёлым, почти приятным.
Одиннадцать трещин. Двенадцать. Тринадцатая раздваивалась на конце, как змеиный язык.
— Опускай, — сказал голос.
Её положили на что-то жёсткое. Металл. Она почувствовала спиной холод, который пробился сквозь тонкую ткань платья, и поняла, что джинсы она так и не надела — они остались в рюкзаке. На ней было только платье напрокат, на размер больше, и нижнее бельё, которое она купила специально к выпускному — белое, кружевное, дурацкое, потому что думала, что этот вечер будет особенным.
Скотч содрали резко, одним движением, и она закричала — не от боли, а от того, что рот наконец открылся, и из горла вырвался звук, который копился там неизвестно сколько. Крик был коротким, хриплым, больше похожим на вой.
— Рот закрой, — сказал тот, кто содрал скотч.
Она не закрыла. Она дышала — жадно, глубоко, ртом и носом одновременно, и воздух был холодным и влажным, и она не могла остановиться, не могла надышаться.
— Я сказал, закрой рот, — голос стал жёстче. Чья-то рука легла ей на горло — не сжимая, просто лежала, тяжёлая и горячая, и дыхание перехватило уже не от страха, а от давления на трахею.
— Оставь, — сказал третий голос. Женский. Сухой, как треск льда. — Пусть подышит. Она мне живая нужна, а не синяя.
Рука убралась с горла. Ася закашлялась, согнулась пополам, и её вывернуло — жёлчью, потому что есть было нечего. Кто-то выругался, послышались шаги, хлопнула дверь.
— Воды принесите, — сказала женщина. — И тряпку.
Ася лежала на металлическом столе, свернувшись калачиком, и смотрела на бетонный пол. Пол был серым, с масляными пятнами и тёмными разводами, которые могли быть кровью, а могли быть просто грязью. В углу стояло ведро с шваброй. Рядом — стол с медицинскими инструментами, которые она видела краем глаза, но не хотела рассматривать.
— Сядь, — сказала женщина.
Ася не пошевелилась.
— Я сказала, сядь.
Сильная рука схватила её за волосы и подняла, как щенка за шкирку. Боль в корнях волос была такой резкой, что Ася вскрикнула и непроизвольно выпрямилась, пытаясь уменьшить натяжение.
Перед ней стояла женщина. Лет пятидесяти, с короткой стрижкой, крашеной в чёрный цвет, из-под которого уже пробивалась седина. Лицо было жёстким, с глубокими морщинами вокруг рта и маленькими, близко посаженными глазами, которые смотрели на Асю так, как смотрят на мясо на рынке — оценивающе, без всякого интереса к тому, что это мясо когда-то было живым.
На женщине была чёрная толстовка с капюшоном и чёрные спортивные штаны. Никаких знаков отличия. Никаких символов. Только кожаный ремень на поясе, тяжёлый, с массивной пряжкой.
— Как зовут? — спросила женщина.
Ася молчала. Она смотрела на пряжку ремня и думала о том, что этой пряжкой можно разбить лицо, если ударить с размаху.
— Имя, — женщина наклонила голову, и в её голосе появилось что-то похожее на интерес. — Ты вообще говорить умеешь?
— Ася, — выдавила она. Голос был чужим — сиплым, низким, не её.
— Ася, — женщина повторила имя, пробуя его на вкус. — Ася — это уменьшительное. Полное как?
— Анастасия.
— Анастасия, — женщина кивнула. — Воскресшая. Хорошее имя. Смысл, может, и есть.