Марго Ромашка – Охота черного котенка (страница 4)

Слова царапнули. «Деревенщина». Она сжала зубы. Гордость, пусть и потрепанная годами неудач, еще трепыхалась где-то под ребрами. Но Дора промолчала. Научилась уже за эти дни – молчать, когда он бросает такие фразы.

Доминик немного подумал, разглядывая ее походку с видом скульптора, недовольного глиной. Затем, не говоря ни слова, вытащил из кармана телефон и бросил в трубку короткое распоряжение. Прошло не больше минуты, прежде чем бесшумно отворилась дверь и на пороге возникла горничная – все с тем же постным лицом и поджатыми губами. В руках она держала лакированную коробку цвета слоновой кости.

– Оставь, – велел Доминик.

Горничная исчезла так же бесшумно, как и появилась. Доминик открыл коробку. Внутри, на ложе из матового шелка, лежали туфли. Серебряные. Цвета расплавленной луны. Тонкие ремешки, головокружительная шпилька, носок-лодочка – они были скорее ювелирным изделием, чем обувью.

– Надень, – приказал он, протягивая их ей.

Дора взяла туфли в руки. Кожа оказалась мягкой, как масло, но от одного взгляда на высоту каблука ее лодыжка протестующе заныла. Она села на бархатный пуф и сменила обувь. Пятку сразу же сжало тисками, а узкий ремешок впился в подъем. Сделав первый шаг, Дора едва сдержала гримасу: кожа безжалостно натирала, каждый шаг отзывался в позвоночнике, а та самая лодыжка, что подвернулась под дождем, пульсировала тупой, ноющей болью.

Она прошла немного – медленно, осторожно, стараясь не хромать. Серебряные туфли сверкали в свете ламп, как две маленькие звезды, но каждый шаг был пыткой. Доминик вздохнул. Его глаза скользнули по ее напряженным щиколоткам, по закушенной губе. Однако он ничего не сказал. Ни критики, ни похвалы. Просто вздохнул – и этот вздох был красноречивее любого слова.

– Допустим, – произнес он наконец, отходя от зеркала и опускаясь в кресло у окна. Его поза стала почти вальяжной, но в серых глазах зажегся новый, опасный огонек. – А теперь покажи мне, как ты целовала Барсукова.

Дора замерла на середине комнаты. Сердце споткнулось и покатилось куда-то в пятки.

– Что? – выдохнула она глупо.

– Мне нужно знать, с чем я имею дело, – пояснил он, растягивая слова. – Целуй меня так, как целовала его. Я должен оценить твои... навыки. Барсуков – человек со вкусом, хоть и русский. Если ты достаточно хороша для него, возможно, ты и для меня сгодишься.

Кровь бросилась Доре в лицо. Жар опалил щеки, а затем схлынул, оставив ледяную решимость. «Мне терять нечего». Эта мысль мелькнула и погасла, а на смену ей пришла другая, дерзкая, почти злая: «Ты сам напросился».

Она выпрямилась, насколько позволяли проклятые туфли, и подошла к креслу. Ее тень упала на Доминика. Он смотрел снизу вверх – холодно, выжидающе. Дора наклонилась. Ее черные волосы скользнули по его плечу. Она положила одну руку на подлокотник, а пальцами другой коснулась его щеки – грубоватой, колючей от светлой щетины.

А затем она закрыла глаза и поцеловала его.

Это не был нежный, робкий поцелуй. Она вложила в него все: страх, злость, отчаяние и странное, горькое желание доказать – себе, ему, всему этому проклятому миру, – что она не пустое место. Ее губы впились в его – настойчиво, требовательно, чуть неумело, но искренне. От него пахло кофе, табаком и чем-то еще, терпким, мужским, что кружил голову сильнее вина. Его губы оказались твердыми, но не ответили сразу – Доминик замер на долю секунды, словно оценивая, изучая ее дерзость.

А потом он ответил. Его рука взлетела вверх и зарылась в ее волосы, сжимая затылок, притягивая ближе. Поцелуй из дерзкого стал жестким, требовательным, голодным. Он перехватил инициативу так же легко, как перехватывал все в своей жизни. Дора почувствовала, как мир накренился, как боль в лодыжке отступила, заслоненная оглушительным стуком сердца.

Когда он наконец отпустил ее, она едва не упала, вцепившись в подлокотник. Дыхание сбилось, губы горели. Она подняла на него глаза – темные, влажные, полные смятения и нежданного, пугающего огня.

Доминик медленно провел большим пальцем по своей нижней губе, стирая влагу. Его взгляд на секунду утратил холодность – в нем мелькнуло что-то темное, заинтересованное, почти голодное. А затем вернулась усмешка, но уже не ядовитая, а скорее задумчивая.

– Неплохо, ласточка, – произнес он тихо, с хрипотцой. – Очень неплохо. Барсуков определенно страдает от потери тебя.

Глава 7. Уроки от Доминика (3)

Серебряные туфли все еще жгли ноги, но куда сильнее горели губы. Дора стояла посреди гардеробной, прижав пальцы ко рту, и мечтала лишь об одном: чтобы этот поцелуй стерся из памяти. На веки вечные. Выжегся каленым железом, выветрился, как дым от его проклятых сигарет.

«Когда-то я была простой девчонкой, – пронеслось в голове горькой, жалящей мыслью. – Мечтала о чистой любви. Как в сказках. Как в дурацких фильмах, которые мы смотрели с Лис на продавленном диване». Она мечтала о парне, который подарит ей полевые ромашки, а не наручники. О первом поцелуе под весенним дождем, а не под холодным взглядом серых глаз. А теперь? Теперь она целует непонятных мужчин, которые запирают ее в особняках и называют шлюхой какого-то Барсукова.

Дора мысленно попросила прощения у самой себя. У той девчонки с черными косичками и смешными мечтами. У той, что верила в справедливость и в то, что хорошим людям воздается. «Прости меня. Я делаю это, чтобы выжить. Обещаю тебе – я выживу».

Доминик, кажется, остался очень доволен. Он откинулся на спинку кресла с видом пресыщенного зрителя, только что посмотревшего первый акт занимательной пьесы. Его нога в дорогом ботинке покачивалась в воздухе, а на губах играла та самая полуулыбка, от которой у Доры сводило скулы. Он выдержал театральную паузу, наслаждаясь ее смятением, а затем бросил небрежно, словно приказывал подать кофе:

– А теперь раздевайся.

Мир на секунду замер. А затем внутри Доры взорвался вулкан. Ярость – чистая, обжигающая, первобытная – хлынула по венам, сметая страх и осторожность. Ее щеки вспыхнули алым, а глаза, казалось, метнули молнии.

– Ты!.. – она задохнулась от гнева. – Мудак! Законченный, самовлюбленный мудак, думающий только своим членом!

Слова летели, как пули, и она уже не могла остановиться. Вся неделя унижений, страха и боли рвалась наружу.

– Ты запер меня, угрожал, довел до того, что я целую тебя, как последняя... как... А теперь раздевайся?! – ее голос сорвался на крик. – Я желаю, чтобы кто-то отбил тебе твою пустую, надутую голову! Чтобы тебя самого заперли в какой-нибудь клетке и посмотрели, как тебе понравится!

Эхо заметалось по гардеробной, ударяясь о шелковые стены и хрустальные бра. Наступила тишина. Такая глубокая, что Дора слышала, как где-то в саду за окном журчит фонтан. Ее грудь вздымалась, сердце колотилось где-то у горла, а в глазах жгли непролитые слезы.

Доминик молчал. Секунду. Другую. Третью. А потом его губы медленно, очень медленно растянулись в улыбке. Не в усмешке, не в оскале – а в настоящей, почти теплой улыбке, от которой сделалось еще страшнее.

– Видимо, я ошибся, – произнес он вкрадчиво, и его голос обволакивал, как дым. – Передо мной не ласточка.

Он подался вперед, опершись локтями о колени, и его серые глаза потемнели.

– А настоящий котенок. С коготками. – Улыбка стала шире. – Знаешь... я даже возбудился.

У Доры дернулся глаз. Буквально. Мелкий нервный тик прошил веко. Она издала звук – что-то среднее между стоном и рычанием, – и прижала ладонь к лицу. «Боже. Дай мне сил. Или дай мне кирпич, чтобы я могла его огреть».

Доминик, продолжая улыбаться этой своей новой, пугающе-довольной улыбкой, лениво указал пальцем куда-то в угол комнаты. Дора проследила за жестом. Там, на бархатном пуфе, лежал большой черный чехол-пакет, который она в пылу ссоры даже не заметила.

– Там платье, – сообщил он будничным тоном, словно и не было этой сцены. – К нему подойдут те туфли. Нам нужно будет появиться на одном мероприятии. Сегодня вечером.

– Что? – Дора все еще пыталась отдышаться. – Какое мероприятие?

– Благотворительный вечер в центре города, – он поднялся с кресла и одернул пиджак. – Я не знаю, будет ли там Барсуков. Но сейчас главное показать, что его женщина стала моей.

Он подошел к ней и остановился так близко, что его дыхание коснулось ее виска.

– Ты будешь хорошо себя вести, котенок. И тогда, возможно, я прощу тебе и чертеж, и твои острые коготки.

Он развернулся и вышел, оставив ее одну посреди гардеробной – разгневанную, растерянную и почему-то все еще чувствующую вкус табака на губах.

Глава 8. Дездемона

Кабинет на втором этаже особняка был выдержан в минималистичном стиле, который Доминик предпочитал всему прочему. Ни одной лишней детали. Ни одной вещи, что не несла бы пользы. Серые стены, черный кожаный диван, стальной стол с идеально ровной столешницей, на которой царил безупречный порядок. Единственное, что выбивалось из этой холодной, выверенной геометрии – ретро стационарный телефон. Громоздкий, черный, с круглым диском набора и тяжелой трубкой на витом шнуре. Он стоял на углу стола, как музейный экспонат, но именно через него проходили все скрытые звонки. Никаких цифровых следов. Никаких прослушек. Старая школа, проверенная десятилетиями.