Марго Ромашка – Охота черного котенка (страница 6)

Доминик взял себе бокал шампанского и пил его, словно сок, – без видимого удовольствия, но с привычкой человека, который может позволить себе все. Дора, осмелев, потянулась за тонким ломтиком рулета, который оказался хамоном – нежным, солоноватым, тающим на языке. Она съела один. Потом второй. Потом третий.

– Точно ли это благотворительный вечер? – спросила она негромко, стряхивая крошки с пальцев.

Доминик улыбнулся в край бокала. Пузырьки шампанского лопались у самых губ, и его глаза в синеватом полумраке казались почти черными.

– Для бешеных псов, – пробормотал он, не глядя на нее, – кусок мяса – настоящее небесное чудо.

Дора моргнула. Слова повисли в воздухе, тяжелые и загадочные. Она пыталась разгадать их смысл, прокручивая фразу так и сяк. Бешеные псы? Мясо? О чем он вообще? Философия? Очередная издевательская метафора?

Но додумать она не успела. Свет повсюду стал приглушенным – мягко, почти незаметно, он упал до оттенка глубокой синевы, превратив зал в подводное царство. Хрустальные люстры погасли, и теперь пространство освещали лишь маленькие, вмонтированные прямо в паркет фонари, разливающие по полу лунное сияние. Гости затихли, разговоры смолкли, растворяясь в этой внезапной, священной тишине.

По лестнице, ступая медленно и величаво, спускалась женщина.

Она была средних лет, но возраст лишь придавал ее облику благородной, хищной грации. Темно-зеленое платье струилось по ее фигуре, перехваченное на талии широким атласным бантом цвета бутылочного стекла. Чуть седые на висках волосы были уложены в мягкие волны. Алые губы – единственное яркое пятно на бледном, аристократическом лице. Но взгляд приковывала черная повязка, закрывавшая левый глаз. На ней, вспыхивая в лунном свете, крохотные бриллианты рисовали две буквы изящным, каллиграфическим шрифтом: «ЛЧ».

Смутное узнавание кольнуло Дору где-то на периферии сознания. ЛЧ... Луиза Чартон. Создательница модного бренда. Ее подруга Лис годами вздыхала над глянцевыми журналами, тыча пальцем в фотографию: «Смотри, какая кофта! От Луизы Чартон. Я бы все отдала, чтобы ходить в таком». И вот теперь Луиза стояла перед ней во плоти – одноглазая королева среди воров и убийц.

– Дорогие гости, – ее голос зазвенел, театральный и хорошо поставленный, проникая в каждый угол зала. – Я бесконечно благодарна вам за то, что вы здесь. Благотворительность – это искусство отдавать, не ожидая взамен. Но сегодня, – она сделала паузу, и ее алая губа дрогнула в улыбке, – сегодня я хочу получить кое-что взамен. Я хочу услышать песню, которую для меня приготовили.

Она отступила в сторону, и на лестницу выпорхнула уже знакомая девушка в бирюзовом платье. Спутница Марко. Ее платиновые волосы сияли, как расплавленный лед, белая меховая накидка мягко колыхалась при каждом шаге. Она взяла микрофон и поднесла к губам.

Потом она запела. И Дора забыла о губах. Забыла о силиконе, о пайетках, о Марко и его сальной ухмылке. Голос девушки лился, как жидкое серебро, – чистый, глубокий, пробирающий до мурашек. Он поднимался к сводчатым потолкам, парил среди нарисованных ангелов, и казалось, что эти ангелы были изображены здесь лишь в ее честь. Дора почувствовала, как к горлу подступает ком. От красоты. От абсурда. От этого странного, невозможного мира, где преступники слушают оперу, а официантки носят серебряные туфли.

Доминик допил остатки шампанского залпом. Бокал с тихим звоном опустился на поднос. Он взял Дору под локоть и вдруг повел ее куда-то назад, прочь из зала.

– Что? Куда мы? – зашептала она, пытаясь не спотыкаться о подол платья.

Он не ответил. Они миновали одну дверь, потом другую. Шум зала стих, сменившись глухой тишиной коридоров. Комната за комнатой, анфилада пустых, полуосвещенных помещений. Дора начала вырываться – аккуратно, но настойчиво.

– Доминик, куда ты меня ведешь? Отпусти!

Он не отпустил. Вместо этого толкнул последнюю дверь и завел ее в гостевую спальню. Комнату заливал все тот же синий полумрак, пахло лавандой и старой мебелью. Дверь захлопнулась, отрезав их от остального мира.

– Тише... – прошептал блондин, и в этом шепоте было что-то почти нежное. – Почему же ты такая громкая? Все время шумишь. Все время царапаешься.

Он приблизился. Его рука поднялась и коснулась ее щеки – горячей, пылающей под его холодными пальцами.

– Хотя... сейчас это мне на руку.

Дора замерла, вжавшись спиной в стену. Его большой палец двинулся к ее губам и надавил – мягко, но настойчиво, размазывая помаду. Красный след остался на подушечке. Доминик посмотрел на него, а затем поднес палец к губам и слизал. Медленно. С наслаждением. Его серые глаза не отрывались от ее лица.

– Нужно устроить Борису настоящую боль, – произнес он вкрадчиво, почти ласково. – Если кто-то сейчас запишет на диктофон, как я тебя трахну... – он сделал паузу, наслаждаясь ее расширенными от ужаса зрачками, – о, просто представь лицо своего любовничка.

Глава 12. Помни: ты моя (4)

Дора судорожно думала. Мысли в голове неслись с бешеной скоростью, сталкиваясь и рассыпаясь, как битое стекло.

«Если я сейчас признаюсь... Если скажу, что никак не связана с Барсуковым, что все выдумала от страха...» – она представила себе эту сцену слишком отчетливо. Холодные серые глаза, ни тени удивления. Короткий кивок. Пистолет, поднимающийся к ее лицу. Выстрел. И ее тело, оставленное истекать кровью на этом дорогом ковре, как сломанная кукла, которую выбросили за ненадобностью.

Нет. Нет, она еще хотела пожить. Определенно. Она хотела сбежать от этого мудака, от этого особняка с его золотыми клетками, от уроков и допросов. Хотела увидеть Лис – взъерошенную, вечно тревожную. Хотела обнять маму, что днями и ночами работала в забегаловке, где готовят курицу во фритюре, и масляный шлейф въедался в кожу и волосы так, что даже после душа пахло горелым. Мама, которая надрывала спину, чтобы Дора могла однажды вырваться. И вот она вырвалась. Прямиком в лапы к мафиозному боссу.

«Я тебя ненавижу, Доминик», – подумала она с такой ясностью и такой силой, что мысль эта почти прозвучала вслух.

И сделала шаг к блондину.

Затем еще один.

Ее серебряные туфли бесшумно ступали по ковру. В синем полумраке гостевой спальни, под далекий, затихающий голос певицы, Дора преодолела расстояние между ними. Она подняла руки и обняла его за шею – медленно, почти торжественно. Ее ладони легли на прохладную ткань дорогого пиджака. Она прижалась грудью к его груди, чувствуя твердость мышц под рубашкой, жар его тела и ровное, глубокое дыхание.

Темные глаза Доры смотрели снизу вверх – с вызовом и небольшим смущением. Смесь дерзости и неопытности, от которой у Доминика, кажется, на секунду сбилось дыхание.

– Я жду, – прошептала она, и ее голос, к собственному удивлению, не дрогнул. – Ты обещал устроить Борису боль. Так сделай это.

В комнате повисла тишина – плотная, звенящая, как натянутая струна. Доминик смотрел на нее. Его глаза, только что холодные и насмешливые, теперь потемнели. Что-то мелькнуло в их глубине – удивление, интерес, голод. Его рука медленно поднялась и легла на ее талию. Пальцы сжались, сминая шелк платья.

– Ты сама не понимаешь, на что напрашиваешься, котенок, – произнес он низким, севшим голосом.

– Возможно, – губы Доры изогнулись в подобии улыбки, – но я жду.

И тогда он поцеловал ее снова. На этот раз – без театра, без зрителей, без щелчков камер. Поцелуй был жестким, требовательным, голодным. Его руки сжали ее талию, притягивая ближе, а она ответила – с той же отчаянной, злой решимостью, с какой делала шаг навстречу.

Где-то вдалеке, в сияющем зале, затихали последние ноты песни, и ангелы на фреске безмолвно взирали на все это. А Дора, растворяясь в поцелуе, успела подумать лишь одно: «Прости меня, мама. Я делаю это, чтобы выжить».

Глава 13. Помни: ты моя (5) – 18+!

Синий полумрак гостевой спальни сгустился вокруг них, как вода. Где-то вдалеке еще плыли последние, тающие ноты песни, но здесь уже действовали свои законы – не благотворительного вечера, не света, не морали. Только двое и напряжение, искрящее между ними, как оголенный провод.

Его поцелуй обжигал. Не было в нем ни нежности, ни осторожности – только голод, жесткий и требовательный, как и все в Доминике. Он целовал ее так, словно имел право. Словно она действительно была его вещью, его добычей, его трофеем с войны против Барсукова. Его язык скользнул в ее рот, и Дора, зажмурившись, ответила – с той же яростной, отчаянной отдачей, с какой бросаются в омут, не зная глубины.

«Я выживу. Я выживу. Я выживу», – пульсировало в висках мантрой.

Его руки переместились с талии на спину. Пальцы нашли молнию платья и потянули вниз – медленно, дразняще, зубчик за зубчиком. Шорох расходящейся ткани прозвучал в тишине спальни до неприличия громко. Холодный воздух коснулся обнаженной спины, и Дора вздрогнула, покрывшись мурашками. Доминик отстранился ровно настолько, чтобы стянуть платье с ее плеч, и темный шелк упал к ногам бесшумной лужицей.

Она осталась стоять в одном кружевном белье – чужом, дорогом, подобранном горничной. Серебряные туфли все еще были на ней. Доминик отступил на полшага и посмотрел. Так смотрят на картину, только что купленную за бешеные деньги: оценивающе, жадно, с холодным удовлетворением собственника.