Марго Ромашка – Охота черного котенка (страница 2)

– Где чертеж? – спросил он наконец. Голос прозвучал ровно, почти устало.

В голове у Доры понеслась лихорадочная, судорожная работа. Мысли бились, как мотыльки о стекло. «Что ему отвечать? Угрожать? Полиция... Точно, пригрозить полицией! Но он ведь сам – полиция? Или хуже? Кем надо быть, чтобы приковывать людей к кроватям за какую-то бумажку?» Она попыталась вспомнить, как тот вообще выглядел. Линии, штрихи, цифры... Пустота. Только смутный образ мятой бумаги, прилипшей к донышку кофейной чашки. Она ведь и правда выкинула все салфетки. Скомкала, сгребла в охапку, швырнула в черное ведро у двери. А потом ночная смена закончилась, и кто-то из кухонных работников завязал мешок и потащил его на задний двор, к общему баку... Стоп. Когда она убегала – уже тогда, под дождем, с этим злополучным чертежом в кармане, – ей почудилась тень у бака. Или просто показалось? Дождь хлестал по глазам, неон слепил, собаки лаяли...

Дора сглотнула. Горло саднило так, будто она наелась битого стекла.

– Эм... – голос сломался на первом же слоге и перешел в сиплый шепот. – Я его... выкинула?

Фраза прозвучала не утвердительно, а скорее как вопрос, заданный с надеждой на подсказку. Она сама понимала, насколько жалко это выглядит.

Доминик медленно, не спеша, поднялся из кресла. Его фигура, подсвеченная серым утренним светом, отбрасывала длинную тень, накрывшую кровать. Он подошел ближе – ни единого лишнего звука, кроме глухого стука подошв о паркет. Дора инстинктивно вжалась в подушки, насколько позволял наручник. Мужчина наклонился, опершись ладонью о спинку кровати прямо над ее головой. От него пахло дорогим табаком и холодом. А потом его пальцы грубо сомкнулись на ее щеках, сдавливая скулы и заставляя выпятить губы. Кожа под его хваткой мгновенно загорелась болью.

– Значит, ты работаешь на Барсукова? – прорычал он почти в самые губы. Серые глаза потемнели, как небо перед штормом. – Русская шавка... Я должен был догадаться.

Дора вздрогнула всем телом. Барсуков? Какой Барсуков? Имя было чужим, незнакомым, и от этого еще более пугающим. Она замотала головой в тисках его пальцев – жалко, отчаянно, как попавший в капкан зверек. Скулы хрустнули под его ладонью, но ей было уже все равно. Главное – донести. Я не знаю. Никого не знаю.

Доминик секунду помедлил, вглядываясь в ее расширенные от ужаса зрачки. А потом разжал пальцы и резко толкнул ее обратно в подушки, словно выбросил ненужную вещь. Дора ударилась затылком о мягкое изголовье, закашлявшись. Он выпрямился и, не глядя на нее, достал из кармана белоснежный платок. Протер пальцы – медленно, тщательно, каждый по отдельности, словно прикоснулся к чему-то грязному.

– Раз хочешь молчать – молчи, – произнес он, складывая платок обратно. – Будешь сидеть здесь. У меня много способов заставить человека говорить, – он сделал паузу, и его губы тронула кривая, ледяная ухмылка, от которой у Доры похолодело в животе. – Особенно если этот человек – женщина.

Внутри у нее все оборвалось. Мелкая, позорная дрожь забила где-то в коленях, поднимаясь все выше. Дора вцепилась свободной рукой в край шелковой простыни, сминая дорогую ткань.

– Это... Это незаконно, – пробормотала она, и ее голос прозвучал как писк придавленного мышонка.

Доминик, уже отвернувшийся было к окну, замер. Затем медленно, театрально приподнял одну бровь и обернулся через плечо. По его лицу скользнуло выражение скучающего недоумения, смешанного с презрением. Он фыркнул – коротко, хлестко, словно пощечина.

– Да? – протянул он с издевательской задумчивостью. – Ой. А я не знал.

Его серые глаза блеснули сталью в утреннем сумраке, и Дора поняла окончательно и бесповоротно: для этого человека закон – не более чем пустой звук. А она – не более чем досадная помеха, которую можно устранить в любой момент, стоит лишь наскучить с ней возиться.

Глава 3. Искусство лжи

Дни текли, как вода сквозь пальцы, – мутная, безвкусная, лишенная формы. Дора уже не знала, сколько времени провела в этой золотой клетке. Три дня? Неделю? Месяц? Календарь сломался в голове, оставив лишь череду серых рассветов за панорамным окном и таких же серых сумерек, когда сад за стеклом превращался в черно-белую гравюру. Мир сузился до размеров спальни: огромная кровать с шелковым бельем, холодный мрамор пола, хрустальная люстра, что позвякивала на сквозняке, и дверь. Всегда запертая.

Утро теперь имело лицо. Горничная – немолодая, сухая, с поджатыми в нитку губами и пучком седых волос на затылке – приходила ровно в девять. Дора слышала, как дважды проворачивается ключ в замке, и в комнату бесшумно вплывает женщина в накрахмаленном переднике. Она не говорила ни слова. Молча отстегивала наручник, молча ставила на столик поднос с завтраком, молча забирала пустую посуду. Дора пыталась заговорить с ней в первые дни – спрашивала, где она находится, умоляла передать записку, обещала деньги, которых у нее не было. Женщина лишь поджимала губы еще плотнее, и в ее выцветших глазах читалась вековая, отточенная до автоматизма преданность хозяину. Горничные, оказывается, существовали и в современном мире. Только служили они теперь не графьям, а людям куда более страшным.

Когда рука наконец освобождалась от стального браслета, Дора первым делом разминала затекшее запястье. Красная полоса на коже уже превратилась в бледный синяк, словно обручальное кольцо жестокости. Затем она шла к окну. Каждое утро – один и тот же ритуал. Панорамные стекла, холодные и безупречно чистые, открывали вид на ухоженный сад с фонтаном, но Дору интересовало другое. Она замахивалась и била кулаком по стеклу. Сильно. До боли в костяшках. Стекло даже не звенело – только глухой, низкий гул расходился по комнате. Ни трещины, ни скола. Триплекс. Пуленепробиваемый. Или что-то еще более прочное, о чем ей знать не полагалось.

«Как же мне сбежать? – мысль крутилась в голове по кругу, как заезженная пластинка. – Даже мобильника нет».

Ее вещи исчезли в первую же ночь. Старая кожаная куртка, стоптанные туфли, потрепанный рюкзак с мелочевкой – все испарилось, словно и не существовало. Вместо этого в гардеробной висели шелковые халаты и пара платьев не ее размера. Доминик забрал у нее не просто одежду – он забрал ее личность, оставив лишь тело в чужой, дорогой оправе.

Дора сидела на краю кровати, обхватив колени руками, когда дверь снова открылась. На этот раз без предупредительного стука, без деликатного шороха горничной. Резко. Властно. На пороге стоял Доминик.

Сегодня он был в темно-синем костюме, который сидел на его широких плечах так, словно родился вместе с ним. Галстук ослаблен на полдюйма – единственная уступка усталости или раздражению. Светлые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткую линию челюсти. Он прошел в комнату, не спрашивая разрешения – хозяин, зашедший проведать имущество. Сел в то же кресло у стены. Закинул ногу на ногу. Закурил.

Стандартный допрос. Ежедневный ритуал, такой же неукоснительный, как приход горничной.

– Ну что, – произнес он, выпуская струйку дыма в потолок, – вспомнила?

Дора мотнула головой. Жест уже стал механическим.

– Я не знаю никакого чертежа. Я же сказала – я думала, это салфетка. Я его выкинула. Он, должно быть, уже на свалке, или его сожгли, или...

Доминик прервал ее коротким, ленивым жестом – двумя пальцами, держащими сигарету. Дым рассеялся в воздухе, как невысказанная угроза.

– Ты продолжаешь врать, – произнес он почти скучающе. – Это начинает меня утомлять. А я не люблю утомляться.

Он подался вперед, уперев локти в колени. Серые глаза впились в нее с холодной, расчетливой жестокостью. Уголок его рта дрогнул – не то усмешка, не то оскал.

– Маленькая грязная шпионка. Думаешь, твое молчание тебя спасет? – он затянулся и медленно, с наслаждением, выдохнул дым. – Я могу заставить тебя говорить. Поверь, способы есть. И я не остановлюсь перед тем, чтобы трахнуть тебя, если это развяжет тебе язык. Может, именно этого ты и добиваешься?

Дора вздрогнула так сильно, что ткань шелкового халата соскользнула с плеча. Ее лицо побледнело, а зрачки расширились, заполнив всю радужку. Угроза была не фигуральной. Она была прямой, четкой и абсолютно реальной. Он смотрел на нее не как на женщину – как на механизм, из которого нужно выбить информацию любым способом.

Сердце пропустило удар. А потом – еще один. И в образовавшейся тишине, когда страх достиг дна, в голове у Доры вдруг вспыхнула мысль. Безумная, отчаянная, рожденная инстинктом самосохранения и полной безысходностью.

«Что если притвориться, что я все же работаю на Барсукова?..»

Кровь застучала в висках. Мысль крутилась, обрастая деталями, как снежный ком. Ему нужен чертеж. Позарез нужен. Иначе зачем он возится с ней уже столько дней? А если она скажет, что без нее этот русский босс его не отдаст? Что только она знает, как его забрать? Это риск. Огромный, смертельный риск. Но если она продолжит лепетать про салфетки – он рано или поздно потеряет терпение. И тогда ее ждет что-то, о чем даже думать было страшно.

А так... Так у нее хотя бы появится рычаг. Пусть фальшивый, пусть шаткий, но рычаг. Дора судорожно сглотнула и подняла глаза на Доминика. Ее подбородок дрожал, но взгляд, кажется, стал чуточку тверже.