Марго Ромашка – О чем ты говоришь? (страница 4)
– Тут твоим почерком записано. В моем блокноте. Про коммуналку.
Он хмыкнул, и на мгновение его лицо смягчилось.
– Ну да. Ты иногда просила что-то записать, если руки были заняты или ты за рулем. У нас так заведено было – общий блокнот на двоих. Вернее, твой блокнот, но я в него тоже иногда писал.
– Заведено было, – повторила Катя задумчиво.
Она закрыла блокнот, защелкнула резинку и убрала его обратно в сумку. За окном проплывали улицы, которые должны были быть знакомыми, но оставались чужими.
Глава 5. Дом
Квартира встретила их тишиной. Воздух стоял спертый, неподвижный, пахнущий пылью и едва уловимым ароматом чьих-то духов – возможно, ее собственных. Катя перешагнула порог и остановилась в прихожей, не зная, куда идти и что делать. Григорий вошел следом, поставил на пол ее больничный пакет и принялся разуваться, привычным движением сбрасывая ботинки на полку для обуви.
Прихожая была небольшой, но уютной: светлые обои, зеркало в полный рост, вешалка с несколькими пальто и куртками. Мужскими и женскими. Катя машинально отметила, что женских вещей больше – легкий тренч бежевого цвета, темно-синее полупальто, ветровка. Ее вещи. Она провела по рукаву тренча кончиками пальцев, но ткань ничего ей не сказала.
– Проходи, не стой на пороге, – сказал Григорий, выпрямляясь. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась та же напускная легкость, что и в больнице, – слишком ровная, слишком старательная. – Я сейчас быстро, только сумку брошу и поеду за Машенькой. Мать твоя уже который день ее у себя держит, надо забирать скорее.
Катя кивнула и сделала несколько шагов вглубь прихожей. Квартира была двухкомнатной – она уже знала это с его слов. Гостиная, спальня, детская, кухня, ванная. Обычная московская квартира в панельном доме, не новая, но ухоженная. Григорий прошел мимо нее, заглянул в спальню, бросил туда свою сумку с вещами, что были у него с собой в больнице, и вернулся.
– Ты пока осмотрись, – предложил он, задержавшись у двери. – Все-таки твой дом. Может, что-то вспомнится. Чайник на кухне, заварка в шкафчике над плитой. Чашки слева от мойки. Я быстро вернусь, туда и обратно, часа полтора-два.
Он помолчал, словно что-то еще хотел добавить, но лишь коротко улыбнулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
В замке щелкнул язычок, и Катя осталась одна.
Она постояла еще несколько секунд в прихожей, прислушиваясь к тишине. Здесь, в этой квартире, она жила. Спала, ела, разговаривала, смеялась, плакала, кормила грудью дочь. Здесь проходила ее жизнь – целая, неведомая ей жизнь, – и теперь она стояла посреди этой жизни, словно незваный гость.
Катя медленно двинулась по коридору. Первой справа оказалась гостиная – просторная комната с большим окном, за которым хмурилось серое небо. Диван, обитый темно-серой тканью, журнальный столик со стопкой журналов, телевизор на стене, книжный стеллаж, заставленный книгами и какими-то мелкими безделушками. Она подошла к стеллажу, пробежала глазами по корешкам. Классика – Достоевский, Чехов, Булгаков, – рядом детективы в мягких обложках, несколько книг по юриспруденции, пара романов современной прозы. На одной из полок стояла маленькая фарфоровая статуэтка – балерина в пачке, замершая в арабеске. Катя взяла ее в руки, повертела и поставила обратно. Ничего.
Кухня оказалась небольшой, но обжитой: деревянный стол у окна, пара стульев, на одном из которых висела детская слюнявчик с вышитым утенком. На холодильнике магнитами были прикреплены стикеры с какими-то записями и пара фотографий. Катя приблизилась, всмотрелась. На одном снимке – Григорий держит на руках крошечного младенца, завернутого в белое кружевное одеяльце, и улыбается в камеру открытой, счастливой улыбкой. На другом – женщина, очень похожая на нее саму, с коротким каре и серо-зелеными глазами, держит у груди ту же малышку, но чуть постарше. «Это я», – подумала Катя, и от этой мысли стало не по себе. Она смотрела на собственное лицо и не узнавала его, словно разглядывала сестру-близнеца, о существовании которой не подозревала.
Ванная комната была чистой, аккуратной. На полочке у зеркала стояли два стаканчика с зубными щетками – розовая и синяя. Флакон женского шампуня, какой-то крем для лица, упаковка ватных дисков. Все говорило о том, что здесь живет женщина.
Спальня находилась в конце коридора. Катя толкнула дверь и остановилась на пороге. Комната была просторной, светлой, но с первого взгляда становилось ясно: ремонт здесь не закончен. Одна стена была оклеена новыми обоями – светло-бежевыми, с ненавязчивым растительным орнаментом, – а противоположная еще носила следы старого покрытия, местами ободранного, с пятнами шпаклевки. В углу стояла стремянка, а на подоконнике лежали валик и недопользованный рулон обоев. Но мебель уже была расставлена: двуспальная кровать, застеленная покрывалом глубокого синего цвета, шкаф-купе с зеркальными дверцами, туалетный столик с косметикой и женскими мелочами, торшер у изголовья. На прикроватной тумбочке лежала книга – закладка торчала примерно на середине. Катя взяла ее в руки, прочитала название: какой-то психологический роман, она таких не знала. Перевернула: на задней обложке значилось, что это бестселлер. Может, и правда читала.
На спинке стула висел мужской свитер – серый, крупной вязки, с высоким горлом. Она поднесла его к лицу, сама не зная зачем, и вдохнула запах. Слабый, почти выветрившийся аромат мужского дезодоранта и чего-то еще – возможно, самого Гриши. Запах не был неприятным, но и знакомым не был. Чужой, и все тут.
Она положила свитер обратно и вышла из спальни, чувствуя, как внутри нарастает глухое отчаяние. Дом был чужим. Все здесь было чужим. Каждая вещь, каждая деталь – молчаливый свидетель жизни, которую она не помнила.
Оставалась последняя комната.
Катя подошла к белой двери с наклеенной на нее забавной наклейкой – улыбающийся мультяшный жираф в желтом шарфике, – и замерла. Детская. Там, за этой дверью, обитала ее дочь. Восьмимесячная малышка, чье лицо она видела только на фотографиях.
Она осторожно нажала на ручку и вошла.
Комната была небольшой, но очень уютной. Светлые стены, на одной из которых красовался рисунок – дерево с пышной кроной из множества зеленых ладошек, явно нарисованное от руки. На полу лежал мягкий ковер глубокого зеленого цвета, напоминающего лесной мох. В углу, у окна, стоял белый манеж с опущенным бортиком, а в нем несколько игрушек: плюшевый заяц с длинными ушами, резиновое кольцо-прорезыватель, тряпичная кукла с волосами из ярко-желтых ниток.
Катя вошла и медленно опустилась на колени посреди ковра, не в силах больше стоять. Она огляделась, впитывая каждую деталь, каждый предмет. У стены стоял комод – тоже белый, с ящиками, в которых, вероятно, хранились крошечные боди, ползунки, чепчики. На комоде, облокотившись на тонкую металлическую рамку, сидел плюшевый лев. Он был большим, почти с настоящего котенка размером, с густой песочной гривой и умными янтарными глазами-бусинами. Поза его была расслабленной, чуть развалившейся – так, словно он, уставший пассажир метро, прислонился к единственной опоре и ненадолго задремал.
Катя подошла ближе и взяла рамку, на которую опирался лев. За стеклом было не фото, а распечатка ультразвукового снимка. Черно-белое зернистое изображение, в котором с трудом угадывались очертания крошечного человечка. Эмбрион. Пятнадцать недель, если верить цифрам в углу снимка. Самая первая «фотосессия» ее дочери, еще до того, как та появилась на свет.
«Не могу вспомнить…» – с досадой подумала Катя, прижимая рамку к груди.
Она не помнила, как носила эту девочку под сердцем. Не помнила своих ощущений – ни первого шевеления, ни тяжести на поздних сроках, ни тревожного ожидания перед родами, ни самих родов. Не помнила, как впервые увидела дочь, как прижала ее к себе, как плакала, наверное, от счастья или боли, или от того и другого разом. Все это было у нее украдено. Отнято скользкой, мокрой дорогой и ударом металла. Но, думая об этом сейчас, стоя посреди детской с ультразвуковым снимком в руках, она поняла кое-что важное. Воспоминаний не было – но было это. Рамка. Плюшевый лев, опирающийся на нее так, словно охранял самое дорогое. Ковер, на котором ползала малышка. Манеж с игрушками. Все это появилось здесь потому, что она ждала этого ребенка, готовилась к нему, любила его.
И ради этого маленького человечка стоило не опускать руки.
Она осторожно поставила рамку обратно и поправила льва, чтобы тот сидел ровнее. Янтарные глаза блеснули в свете дня, словно зверь подмигнул ей. Катя слабо улыбнулась, провела пальцами по его плюшевой гриве и, вздохнув, направилась обратно в гостиную. Нужно было дожидаться Григория и дочь, и, пожалуй, стоило все-таки поставить чайник, как он советовал.
Она вошла в гостиную и остановилась как вкопанная.
На диване, посреди темно-серой обивки, развалился кот. Огромный, рыжевато-коричневый, с мощными лапами и роскошным пушистым хвостом, которым он лениво постукивал по диванной подушке. Уши с кисточками, как у рыси, массивная голова, тяжелый взгляд желтых, чуть раскосых глаз. Мейн-кун. Самый настоящий мейн-кун, размером с хорошую собаку.