Марго Ромашка – О чем ты говоришь? (страница 5)

Кот зевнул, продемонстрировав внушительный набор зубов, и уставился на Катю с выражением спокойного, почти царственного недоумения – так, словно это не он вторгся в ее пространство, а она нарушила его послеобеденный отдых.

– А ты откуда взялся? – пробормотала Катя, оглядываясь по сторонам.

Кот не удостоил ее ответом. Вместо этого он перевернулся на бок и вытянул лапы, показывая всем своим видом, что диван этот принадлежит ему если не по закону, то по праву сильного и пушистого.

Глава 6. Встреча

Несколько секунд Катя и кот мерили друг друга взглядами. Она стояла в дверях гостиной, все еще сжимая в пальцах невидимый след от плюшевой гривы, а он возлежал посреди дивана, занимая непозволительно много места для одного животного. Хвост его, толстый и пушистый, как беличий, но только втрое больше, лениво взметнулся и снова опал на обивку.

– И кто ты такой? – спросила Катя вслух, делая осторожный шаг вперед.

Кот медленно моргнул с налетом величественности, словно давая понять, что вопрос этот праздный и ответ на него очевиден всякому, кто хоть что-то понимает в жизни. Затем он поднялся, выгнул спину, потянулся с протяжным, скрипучим мявом и спрыгнул с дивана на пол. Звук от его приземления был глухим и весомым – так приземляется не кот, а небольшой, хорошо упитанный спаниель.

Он подошел к ней неторопливой походкой, поднял голову и уставился желтыми глазами. В ярком свете дня его шерсть отливала медью, а кисточки на ушах придавали ему сходство с каким-то древним, почти мифическим существом. Катя присела на корточки и протянула руку – не слишком близко, давая животному возможность решать самому. Кот понюхал ее пальцы, фыркнул и вдруг потерся о них широкой скуластой мордой. Жест был деловитым, хозяйским: «Да, я тебя знаю, ты здесь живешь, хотя пахнешь странно – больницей и чужими людьми».

– Ты мой, да? – прошептала Катя, поглаживая густой мех за ухом. – Наш, в смысле. Семейный.

Кот зажмурился, одобряя ее действия, и заурчал – низко, басовито, словно где-то в его недрах завелся маленький дизельный двигатель. Катя улыбнулась – кажется, впервые за все время после пробуждения. Кот не знал о ее амнезии. Коту было все равно, помнит она его или нет. Он просто был.

Она выпрямилась и снова оглядела гостиную, на этот раз замечая детали, которые ускользнули от нее раньше. В углу комнаты, рядом с батареей, стояла кошачья лежанка – круглая, из мягкого плюша песочного цвета, с высокими бортиками. На журнальном столике, аккуратно прислоненная к стопке журналов, лежала маленькая деревянная расческа с частыми зубьями и клочком рыжеватой шерсти между ними. А под стеллажом с книгами виднелась картонная коробка из-под обуви, выстланная изнутри старым фланелевым пледом, – явно самодельное кошачье гнездо.

– Тебя здесь любят, – заметила Катя, обращаясь к коту.

Кот, судя по всему, был с этим утверждением полностью согласен. Он прошествовал обратно к дивану, вспрыгнул на него – мышцы под шерстью перекатились мощно, почти хищно, – и улегся точь-в-точь на то же место, где лежал прежде, словно оно было отмечено невидимым для человеческого глаза контуром.

Катя тем временем подошла к книжному стеллажу. В больнице Григорий обмолвился, что у них есть кот, но она пропустила это мимо ушей, слишком ошеломленная всем остальным. Теперь же она пыталась найти хоть какую-то зацепку – кличку, ветеринарный паспорт, что угодно. На нижней полке стеллажа, между толстым томом «Гражданского кодекса» и потрепанным детективом, она заметила тонкую папку. Вытащила, раскрыла. Ветеринарный паспорт. На обложке значилось: «Габриэль. Мейн-кун, окрас красный мраморный». Ниже – дата рождения, из которой следовало, что коту три года и четыре месяца, и адрес клиники на соседней улице.

– Габриэль, – произнесла Катя вслух, пробуя имя на вкус.

Кот дернул ухом, но позы не изменил. Катя пролистнула паспорт. Прививки, отметки о ежегодных осмотрах, запись о кастрации. Все аккуратно, по графику. Она перевернула последнюю страницу и замерла: там, вложенная в прозрачный кармашек, лежала маленькая фотография. Катя – прежняя Катя, с коротким каре и смеющимися глазами, – держала на руках рыжего котенка с непропорционально огромными лапами и ушами-локаторами. Габриэль в младенчестве. Женщина на фото улыбалась так широко и беззаботно, что у нынешней Кати защемило в груди.

Она убрала паспорт обратно на полку и села на диван, рядом с котом. Габриэль не возражал. Он даже соизволил придвинуться ближе и положить тяжелую голову ей на колено. Катя запустила пальцы в его шерсть и задумалась.

«Меня зовут Екатерина. У меня есть муж Григорий, дочь Маша и кот по имени Габриэль. Я нотариус. Я живу в Москве, в двухкомнатной квартире с недоделанным ремонтом. У меня есть мать, которая последние дни сидела с моим ребенком. Я, кажется, любила сладкое. Я...»

Она сама не заметила, как начала проговаривать это вслух, перебирая факты, точно бусины на нитке. Кот слушал ее, полуприкрыв глаза, и его урчание служило ровным, успокаивающим аккомпанементом. Где-то за окном снова начал накрапывать дождь, капли застучали по жестяному подоконнику, и в этот момент Катя подумала, что все это – квартира, кот, ремонт, УЗИ-снимок, мужская куртка в шкафу, запах детского питания на кухне – все это было бы самым обыкновенным, самым заурядным счастьем, если бы она могла его вспомнить.

В замке загремел ключ.

Габриэль вскинул голову и навострил уши-кисточки. Катя вздрогнула и выпрямилась, машинально смахивая с колен рыжую шерсть. Входная дверь открылась, и в прихожей послышались шаги.

– Мы дома, – раздался голос Григория. Голос был усталым, но в нем прорезывалась та же осторожная бодрость, которую Катя слышала всякий раз, когда он пытался казаться оптимистичнее, чем был на самом деле. – Катя? Ты где?

– В гостиной, – отозвалась она, и голос ее дрогнул.

Она поднялась с дивана. Габриэль спрыгнул следом и, задрав хвост трубой, пошел встречать вновь прибывших. Катя же замерла в дверях гостиной, глядя в сторону прихожей. Сердце колотилось где-то в горле.

Григорий появился первым. В руках у него была детская переноска – громоздкая, похожая на люльку с ручкой, – которую он держал с особенной, выверенной осторожностью. На заднем сиденье переноски, пристегнутая ремнями, сидела она – Машенька. Ее дочь.

Катя сделала шаг вперед, потом еще один. Григорий поставил переноску на журнальный столик и расстегнул ремни. Малышка тут же завозилась, засучила ножками в крошечных вязаных пинетках и издала звук, который трудно было назвать плачем, – скорее недовольное, вопросительное гуканье, как будто она спрашивала: «Где это я? И почему меня не берут сразу на руки?».

– Ну, здравствуй, – прошептала Катя, наклоняясь перед переноской.

Она смотрела на дочь и не могла оторвать взгляд. Маша оказалась еще меньше, чем на фотографиях, – или, может быть, фотографии просто не передавали этой трогательной миниатюрности, этой круглой щекастости, этого пушка светлых, почти белых волос на макушке. Глаза смотрели на мир с внимательным, требовательным любопытством. На девочке был розовый слип с зайчиками, а к рукаву прилипла крошечная наклейка с бананом – след чьей-то попытки покормить ее фруктовым пюре.

Григорий стоял рядом, не произнося ни слова. Катя чувствовала его взгляд – тяжелый, вопросительный, полный надежды и страха одновременно. Она понимала, что он ждет. Ждет, что она заплачет от счастья, или бросится обнимать дочь, или скажет что-то такое, что скажет любая нормальная мать, вернувшаяся к ребенку после долгой разлуки. Но она не могла. Она все еще была чужой в этом доме, и эта маленькая девочка с банановой наклейкой на рукаве тоже была ей чужой – пока что чужой, – и от этого внутри все сжималось в тугой комок вины и горечи.

– Можно мне... – она запнулась. – Можно мне взять ее на руки?

– Она твоя дочь, – тихо ответил Григорий. – Конечно, можно.

Катя протянула руки. Пальцы дрожали. Она взялась за крошечное тельце – ух, какое же оно было теплое, гораздо теплее, чем она ожидала, и мягкое, и пахнущее молоком, детским шампунем. Машенька на мгновение замерла, уставилась на нее изучающим взглядом, а потом вдруг заулыбалась – беззубой, широкой, совершенно очаровательной улыбкой, от которой у Кати перехватило дыхание.

– Мама, – выдохнул Григорий едва слышно. – Она узнала тебя. Она помнит.

Катя прижала дочь к груди и закрыла глаза. Она не помнила эту девочку – но девочка помнила ее. Маша уткнулась носом в ее свитер, засопела и принялась теребить пальчиками край воротника – жест, должно быть, привычный, ритуальный, тот самый, каким она успокаивала себя на руках у матери. Катя не знала этого жеста, но тело, похоже, знало: руки сами собой легли правильно – одна под попу, другая поперек спинки, – сами собой начали покачивать малышку, сами собой загудели какую-то тихую, обрывочную мелодию без слов.

– Ты пела ей это, – сказал Григорий. – Когда укачивала. Я не знаю, что за мелодия, но ты всегда ее напеваешь. Напевала.

Катя открыла глаза и посмотрела на мужа. Он стоял, прислонившись к косяку, и лицо его было странным – на нем боролись сразу несколько чувств, и ни одно не побеждало. Радость, что дочь узнала мать. Тревога, что жена по-прежнему ничего не помнит.