Марго Ромашка – О чем ты говоришь? (страница 3)

Она видела его напускное спокойствие – эту тщательно выстроенную стену из ровного голоса, сдержанных жестов, аккуратных вопросов о ее самочувствии. Но она видела и другое: как он сжимает челюсти, когда думает, что она не смотрит; как его пальцы, чистящие апельсин, вдруг замирают на полпути, а взгляд уходит в никуда, в какую-то мрачную, известную только ему одному глубину. В такие моменты он походил на закипающий чайник, плотно накрытый крышкой, – снаружи тихо, но внутри уже бурлит и требует выхода.

На тот его вопрос – «Ты совсем меня не помнишь?» – она ответила честно. Просто «нет». Одно короткое слово, которое обрушило все. Он тогда долго молчал, а потом кивнул – сухо, отрывисто, словно принимая условия игры, правил которой не понимал. И с тех пор они существовали в странном, мучительном равновесии: он делал вид, что все в порядке, она делала вид, что верит в это.

– Катерина, вы готовы?

Голос Варвары Сергеевны вывел ее из задумчивости. Медсестра стояла рядом с пухлым бумажным пакетом в руках – личные вещи, которые были при пациентке при поступлении.

– Да, – ответила Катя, отворачиваясь от окна. – Спасибо.

– Вот, держите. Все, что было при вас. Сумка, телефон. Телефон, правда, вдребезги, мы его в пакет отдельно положили, но сим-карту я вытащила, тоже здесь.

Катя приняла пакет, заглянула внутрь. Сверху лежала небольшая черная сумка через плечо – потертая на уголках, но добротная, кожаная. Та самая сумка, с которой она попала в аварию. Она провела пальцами по шершавой поверхности, пытаясь уловить хоть какое-то узнавание, но кожа была просто кожей, сумка – просто сумкой.

– Спасибо, – повторила она.

В коридоре показался Григорий. Он шел быстрым шагом от регистратуры, размахивая какими-то бумагами – видимо, документами на выписку. Завидев Катю, он замедлил шаг и улыбнулся – устало, но искренне.

– Все, оформил. Свободны. Машина у крыльца. Идем?

Катя кивнула и, попрощавшись с Варварой Сергеевной, двинулась за мужем к выходу. Больничный коридор тянулся бесконечно, нес в себе запах медикаментов и хлорки, и она ловила себя на мысли, что этот запах уже стал почти родным – единственное, что она успела узнать и запомнить за эти дни. А теперь она уходила отсюда в большой, незнакомый мир, где ей предстояло заново узнать все: мужа, дочь, дом, работу, саму себя.

У крыльца стоял темно-синий седан. Григорий открыл перед ней пассажирскую дверь, и она забралась в салон, чувствуя, как ноют еще не до конца зажившие мышцы. Внутри пахло кожей, кофе и чем-то еще – возможно, тем самым ароматизатором, что покачивался на зеркале. Григорий сел за руль, захлопнул дверцу, и на мгновение они оказались в замкнутом, изолированном от всего мира пространстве. Катя заметила, как он медлит поворачивать ключ зажигания, словно что-то хочет сказать, но в итоге лишь мотнул головой и завел мотор.

Машина плавно выехала с больничной парковки. За окном поплыли серые московские улицы, мокрые от недавно прошедшего дождя. По стеклу время от времени пробегали капли, срываемые ветром с деревьев. Катя рассеянно смотрела на город, которого не узнавала, и сжимала в руках пакет со своими вещами.

«Там, внутри», – подумала она, опуская взгляд на сумку, – «ключи к моей жизни».

Она вытащила сумку из пакета и положила на колени. Сумка как сумка – таких тысячи. Но эта принадлежала ей. Той, прежней Кате, которая куда-то ехала тем утром, не зная, что случится через несколько минут.

– Ты чего? – спросил Григорий, бросив на нее короткий взгляд.

– Посмотрю, что там, – ответила она, расстегивая молнию. – Вдруг что-то важное.

– Ну смотри, – пожал он плечами и снова уставился на дорогу.

Первым, что попалось под руку, оказалась косметичка – небольшая, простого черного цвета, без каких-либо украшений или логотипов. Катя расстегнула ее и высыпала содержимое на колени. Губная помада выкатилась первой – недорогая, в пластиковом футляре, оттенок «пыльная роза», спокойный и элегантный. За ней последовала разбитая пудра: крышка треснула, и мелкие кусочки прессованного порошка посыпались на ткань брюк, неприятно коля пальцы, когда она пыталась их стряхнуть.

– Осторожнее, – заметил Григорий, покосившись на нее. – Она еще и в сумке, наверное, рассыпалась.

Катя провела пальцами по ткани, собирая крупинки пудры. Они были мелкими и острыми, как толченое стекло. «Словно осколки моей памяти», – мелькнуло в голове.

Следом из сумки показался кошелек – аккуратный, темно-бордовый, из мягкой кожи. Она открыла его и методично, одну за другой, перебрала карточки. Банковские – две штуки, разных банков. Дисконтная карта какой-то аптеки. Карта лояльности книжного магазина. И в боковом отделении – несколько купюр: тысяча, две пятисотки, мелочь.

– Это твоя привычка, – сказал Григорий, заметив, что она разглядывает наличные. – Всегда хранить немного налички. Даже здесь, в Москве, где все давно на карты перешли.

Катя кивнула, мысленно записывая это в свой внутренний блокнот. Привычка. Ее привычка. Значит, она ценила свободу и была предусмотрительной. Или недоверчивой. Или и то, и другое. Уже кое-что.

Григорий замолчал, сосредоточившись на дороге, а она продолжила свое исследование, чувствуя себя как первооткрыватель на неизведанном материке. Каждая вещь была артефактом, каждая мелочь – зацепкой. Влажные салфетки. Упаковка мятных леденцов. Просроченный чек из продуктового магазина – она пробежала его глазами: молоко, хлеб, яблоки, детское питание. Детское питание для Маши. Она отложила чек в сторону и полезла дальше.

И тут ее пальцы наткнулись на что-то небольшое, твердое, с чуть шершавой обложкой. Она вытащила находку на свет. Блокнот. Маленький, умещающийся в ладонь, в неброском сером переплете с резинкой-фиксатором. Такие продаются в любом канцелярском магазине, но этот явно был не новым – уголки обложки потерлись, корешок промялся, а на срезе страниц виднелись следы частого использования.

Катя стянула резинку и раскрыла блокнот. Страницы были исписаны аккуратным, убористым почерком. Даты, время, фамилии, короткие пометки. Она пробежала глазами последнюю запись:

«13:45 – Пироговы, нотариальное заверение копий, дело о наследовании».

Строчкой ниже:

«15:20 – Забрать заказ из химчистки».

Дальше, на предыдущей странице:

«3 апреля, 11:00 – Анна Чайкина, доверенность на распоряжение недвижимостью. Подготовить документы».

Дальше, пролистав еще несколько страниц:

«Игнатов В.С. – завещание (новая редакция, проверить предыдущую)».

«Семеновы, супруги – договор дарения, доля в квартире».

«26 марта, 14:00 – подготовить выписку из ЕГРН для Лебедевой».

Катя замерла, перечитывая свои собственные записи. Фамилии – Пироговы, Чайкина, Игнатов, Семеновы, Лебедева – ничего не говорили ей, были пустым звуком. Но слова «наследование», «доверенность», «завещание», «договор дарения», «выписка из ЕГРН» складывались в отчетливую картину. Юридические термины. Специфические, профессиональные. Она имела дело с документами, с чужими делами, с оформлением прав и обязательств.

«Нотариус», – вспомнила она вдруг слова, сказанные кем-то в больнице. – «Я нотариус».

Теперь это подтверждалось. Ее собственный блокнот раскрывал перед ней часть ее личности – ту, что была связана с работой, с ответственностью, с вниманием к деталям. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим, буквы стояли ровно, без наклона. Так пишет человек, привыкший к порядку и точности. Или человек, который заставляет себя быть таким, потому что профессия требует.

– Что там? – спросил Григорий, заметив, что она надолго замолчала.

– Блокнот, – ответила Катя, не отрывая глаз от страниц. – Мой рабочий блокнот. Встречи, дела. Какие-то фамилии.

– А, да, – кивнул он, и в его голосе прорезалась нотка, которую она не сразу смогла распознать. – Твой нотариальный ежедневник. Ты с ним не расставалась. Вечно записывала, планировала, перепроверяла. Говорила, что клиенты не любят, когда нотариус что-то забывает.

Он замолчал, но Катя уловила в его тоне что-то еще – напряжение, которое он не сумел до конца скрыть. Она вспомнила то, что он рассказывал ей раньше, в один из своих дневных визитов: о ее престижной работе, о высокой зарплате, о том, как она бывала занята сверх меры. И о том, как он сам работал в офисе, на обычной менеджерской должности, и как это неравенство когда-то царапало его изнутри.

Теперь, держа в руках этот маленький серый блокнот с чужими фамилиями и датами, она словно подержала в руках часть той, прежней жизни – части, которая, возможно, отдаляла ее от мужа. Или, наоборот, была единственным, что держало их вместе? Этого она пока не знала.

Она пролистнула блокнот до самого начала. Первая запись была датирована январем этого года. Дальше – февраль, март, страницы исписаны густо, почти без пробелов. В самом конце блокнота, на отдельной странице, она нашла короткий список без дат:

«Молоко, памперсы (размер 3), купить смесь».

И ниже, другим почерком – более крупным, с легким наклоном – приписка:

«Гриша – не забудь оплатить коммуналку до 15-го».

Катя подняла глаза от блокнота и посмотрела на мужа. Он вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу, но желваки на его скулах играли – значит, заметил, что она замерла.

– Гриша, – тихо произнесла она.

– М? – он не обернулся.