Маргерит Дюрас – Лошадки Тарквинии (страница 18)

Одна женщина заявляла, что против таких обстоятельств есть средства, надо только никого не ждать, как она, последние три дня ходившая на море без всяких компаний, в обществе мужа и двух маленьких сыновей. Но другие постояльцы, состоявшие в браке, с ней не соглашались. Отпуск не для того, чтобы купаться с детьми и мужем. Наоборот. Отпуск для того, чтобы купаться с кем-то еще. Можно сказать, в этом заключался смысл их бытия, все хотели непринужденных знакомств, простоты общения, избавления от привычных условностей.

Как правило, все признавали, что группа Люди справляется лучше остальных. Вероятно, потому что Люди давно здесь обвыкся и знал, как избежать многих препятствий.

Все дело в дороге, говорил кто-то еще, не хватает нормальной дороги. От имевшейся и почти непригодной возникало чувство клаустрофобии. Как можно жить, когда чтобы выпить кампари в другом отеле, нужно ехать семь или десять километров по непригодной дороге?

Относительно группы Люди и жары все были согласны. Для многих отпуск оказался провальным из- за жары. Люди пришел, когда все говорили как раз об этом, и, конечно же, он не был согласен ни относительно жары, ни относительно отпуска. Он сказал, ему нравятся и жара, и место, и сам отпуск. Когда через несколько месяцев станет холодно, воспоминания об этом месте и о жаре, картины удушающих убитых вечеров помогут ему терпеть хмарь и ветер.

После того как Люди заговорил о жаре, к разговору присоединился и Жан, заявивший, что в общем он мнение Люди разделяет. Что жара не такая уж нестерпимая. И что отпуск, во всяком случае, для него, не так уж и плох, поскольку сильно отличается от всех предыдущих. Его спросили, как он проводил отпуск прежде и в чем была разница, он ответил, что главное отличие заключается в людях.

— А какие здесь люди? — спросил его Жак.

Жан ответил, что все отличаются друг от друга, но у них есть нечто общее, чего он прежде никогда не встречал и — он засмеялся — что он постарается в этот раз никак не именовать. Жак засмеялся вместе с мужчиной, а Люди просто сиял от счастья.

— Может быть, такое впечатление складывается, потому что все мы — друзья? — спросил Жак.

Жан ответил, что, кажется, дело не только в этом. Жак не настаивал.

О родителях сапера за ужином почти не упоминали. Причин было много. В отеле и окрестностях знали, что Джина, Люди, Жак, Сара и Диана каждый день поднимались в горы навестить стариков и Джина доставляла туда еду, взять это на себя больше никто не мог. Любое вмешательство было излишним, все упомянутые во главе с Джиной заботились о родителях сапера с первых часов. Каждый считал должным осудить эти ежедневные посещения, один считал их попросту неуместными, другой находил, что они свидетельствуют о нездоровом любопытстве к трагическим обстоятельствам, а третий беспокоился, когда кто-то проявлял столько инициативы. Вероятно, на молчание влияло и то, что все приключилось три дня назад и уже не хватало чего-нибудь нового. Теперь всех занимал пожар.

Жан познакомился со всеми недавно, приехав как раз в момент катастрофы, он мог бы говорить о ней, не колеблясь. И, тем не менее, он говорил не более остальных. Должно быть, он догадывался, особенно после сцены на пляже, что все не так просто.

Все давно закончили с ужином и, болтая, собирались играть в шары, когда с другого берега донеслись, подобно отголоскам взрыва в ночной тиши, звуки проигрывателя с танцплощадки. Он заиграл впервые за долгих три дня, минувших после смерти сапера. Паромщик был прав. Начальник таможни посчитал, что пора перестать соблюдать условности из-за старухи, которой взбрело на ум, что она может не подписывать документы о смерти, и распорядился, дабы танцы возобновились. Все опустили глаза и смущенно молчали. Первым заговорил Люди.

— Им как будто сказали «Убирайтесь отсюда!», но, наверное, это нормально.

— Нет! — воскликнула Джина. — Не нормально.

— Но так не могло продолжаться вечно. Здесь полно молодых людей, которым хочется танцев…

— Нет, — повторила Джина, — это не нормально. И, даже если нормально, я больше не хочу об этом и слышать.

Люди не ответил. Мелодия звучала печальная. Была в ней какая-то горечь, словно что-то припоминалось и дни медленно сменяли друг друга после некоего события, и каждый должен был это почувствовать.

Играло танго, рассказывающее о любви. Ночь была тихой и жаркой, лишь едва ощущался бриз с реки, и музыка под навесом слышалась очень отчетливо. Ее бесстыдство было подобно крику. Никто не знал что думать после слов Джины. Мужчина тоже.

— Я за то, чтобы танцевать, — сказал Жак Джине, — даже в подобных случаях.

Джина пожала плечами. Все молчали.

— А разве не все за то, чтобы танцевать, борясь против бед? — спросила Сара.

— Да, — улыбаясь ответил Жак, — за триумф танцев.

— Я люблю танцевать больше тебя, — сказала Джина, — больше всех.

— Да. А что касается молодежи, мы ей тоже осточертели.

— Да, — согласилась Джина.

Поднявшись, она спокойно сказала, что если кто хочет лечь сегодня пораньше, играть надо прямо сейчас. Все встали. Жак подошел к Саре.

— Ты с нами?

Она напомнила, что должна сменить домработницу, которая ждет, чтобы пойти на прогулку с таможенником. Потом добавила, что вернется домой позже, а сейчас — да, пойдет с ними. Жак отошел, ничего не ответив, как всегда, когда речь заходила о домработнице.

Все ушли, разбившись на группы. Не успели они миновать лавку бакалейщика, как грянула музыка с другой танцплощадки, уже по эту сторону. Люди подобрался поближе к Саре. Несколько минут он шел молча, потом заявил:

— Пойдем играть с нами! Черт с ней, с этой домработницей!

— Она каждый день твердит о таможеннике, достало!

— Вот и пойдем, какая разница. Ну что там может случиться? — Он остановился, оторопев от собственных слов. — Прости. Иногда я говорю, как дурак. Я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что ты слишком волнуешься из-за нее. Сегодня спокойно можешь поиграть, не надо так беспокоиться.

— Я попробую.

Люди взял Сару под руку и они пошли в сторону площадки. Проходя мимо горной тропинки, они машинально подняли взгляды. Белые стены оставленного дома были ярко освещены принесенными бакалейщиком штормовыми лампами. Это было единственное пятно света среди ночных гор. Старики тоже не спали.

— Этот бакалейщик определенно мне нравится, — снова завел Люди. — Им, наверное, мешает уснуть громкая музыка.

— Они, должно быть, много спят днем, ничего страшного.

— Ты слышала, что сказала Джина? Она бы вообще запретила танцы! Нет, слышала? Наверное, мечтает, чтобы мы все приняли участие в этом бдении со стариками!

— Да нет, она же согласилась играть.

— Это верно, — сказал Люди уже мягче. — Но видишь, как я устроен: когда Жак ей ответил, я стал переживать за нее.

— Жак тоже переживает. Что поделаешь? Хотела тебе сказать, завтра утром мы все отправляемся в Пун- та-Бьянка с тем типом.

— Когда он успел тебе такое сказать?

— Сегодня утром на пляже.

— Вот это да! — воодушевившись, воскликнул Люди. Но, заколебавшись, продолжил: — Но, может, он передумал после всех колкостей вечером. Ты видела, он поехал кататься один, словно ему на нас просто плевать. Заметь, я считаю, он прав.

— Он прекрасно видел, что мы смеялись.

— Ты что-то не особенно веселилась, да и Диана тоже.

Он не стал продолжать. Шел молча. Потом его охватили другие соображения.

— Знаешь, Сара, порой мне кажется, ты говоришь не то, что думаешь, — сказал он мягко.

— Я ничего не думаю. Порой кажется, я вообще не знаю, что это такое.

— У всех такое бывает. Я не это имел в виду. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Почему ты делаешь вид, будто не понимаешь?

— Я больше об этом не думаю.

— Некоторые слова причиняют боль, если их не высказывать. Я не хочу, чтобы ты таила в себе то, что могла бы сказать мне в лицо.

— Ты был прав, так что не стоит об этом.

— Ох, не могу больше, — застонал Люди, — так и знал, что ты еще обижаешься.

— Люди, я больше не обижаюсь.

— Я чувствую. Пойми ты. Я тоже считаю, что порой лучше промолчать. Когда знаешь, что если скажешь, это окажется ложью. Надо остановиться ровно на этой границе, ни до, ни после. Но все-таки мне больше нравятся те люди, которые пытаются перейти границу, которые стараются что-то выразить, нежели те, которые предпочитают не говорить ни слова. Да, первых я люблю больше. Ты умалчиваешь о том, что могла бы сказать против меня, умалчиваешь уже, как минимум, дня четыре. Мне это не нравится. И эти слова причиняют тебе боль, я уверен.

— Это можно выразить не только словами, можно что-то сделать, и это тоже принесет избавление.

— Ты бываешь порой настолько глупа, что мне даже нравится.

В этот момент они проходили под окнами ярко освещенной виллы и глянули друг на друга.

— А лицо кислое, как не знаю что, — тихо сказал Люди.

— И все из-за меня.

— Ты ошибаешься. Я вовсе не кислая, я — как ты, я всему радуюсь.

— И даже жаре и этому месту?

— Да, даже этому.

Люди вновь взял ее под руку и несколько минут помолчал.

— Пойми меня, — заговорил он. — Все уже случилось, я сказал эти слова, и ты ничего не можешь с этим поделать. Они нас разделяют. Если ты продолжишь вести себя так, как будто я ничего не сказал, ты наделишь их особой значимостью, в тысячу раз превышающей то, что я пытался выразить. Меня это страшно волнует.