Маргерит Дюрас – Лошадки Тарквинии (страница 20)

— Вам было безразлично?

— Ну, не до такой степени… Но очень быстро я почувствовал, что меня задело лишь по касательной.

— Такое случается. Из-за того, что мы все время вместе.

Он склонился над столиком, они смотрели друг другу в глаза.

— И у вас есть ребенок.

— Да.

— И вредная домработница?

— Да. И я очень боюсь моря.

— Моря и множества других вещей.

— Да, и множества других вещей.

— Значит, я не ошибся, — смеясь, сказал он.

— Никогда ведь не знаешь, — тоже смеясь, ответила Сара.

— Нет, я думаю, мы ни в ком не ошибаемся. Даже если так, чем мы рискуем?

— Ничем.

Он склонился еще ближе, но она не двинулась с места. Она просто на него смотрела. Он понял, что она не может так же склониться, что она этого не желает, поскольку места здесь совсем мало, человек на тридцать, и все их знают. И причина — лишь в этом.

— Мне хочется еще кампари, — сказала она, — а вам?

— Десять. Мне хочется десять кампари. — Он приблизился еще. — А чего еще?

— Сама не знаю.

— Вы ничем особым не занимаетесь?

— Ничем. Хорошо сплю. А вы?

— У меня нет специальности.

— Это само по себе — специальность.

— Вот мы все и узнали, — смеясь, воскликнул Жан.

Несколько минут они сидели молча, допивая третий кампари. Потом вновь говорили об этом месте, о Люди, о сидящих в кафе, о жаре и о море. Потом Сара сказала:

— Мне пора возвращаться, нужно сменить домработницу.

Жан сказал, что с удовольствием проводит ее до дома, она не возражала. Он заплатил за кампари. Вид у него, казалось, смущенный. Дело было не в том, что он слишком молод, — нет, — он мог легко добиться успеха у женщин за счет невероятного обаяния. Это сразу было заметно. Например, в сближении за столом. Он оставил огромные чаевые.

Они подошли к площадке, когда бросал Жак. Жак был из трех лучших игроков команды. Все следили за броском. Никто в поздний час не заметил, что мимо в компании Жана шла Сара. Дорога была пустой, и четыре фонаря освещали лишь беленые стены вилл. Они прошли мимо трех магазинов и оказались на площади перед отелем, где стояло единственное дерево, о котором Люди твердил, что засохло оно не от солнца, а от щебенки. Возле отеля было еще три посетителя, среди них — бакалейщик. Сара повела мужчину к навесу. Оркестр на другом берегу играл «Мадемуазель из Парижа», и бакалейщик, сидя за столиком с лимонадом, отбивал такт рукой. Он зевал. С этого берега неслась мелодия Papaveri[4].

— Добрый вечер, — сказала Сара.

Бакалейщик с отвращением показал на лимонад.

— Надо уснуть. Наверху у них только вино, мне от него уже плохо.

Сара представила Жана. Но они уже были знакомы.

— У вас же катер. Сверху видно, как по утрам вы мчите в открытое море. Очень красиво, след остается надолго, сверху заметно.

— Так что, — осведомилась Сара, — кюре приходил?

— Завтра придет. Но я их знаю, они не дадут так сделать.

— Она поела?

— Суп поела, а сыр не стала. Когда они уедут, я их навещу. Мне всегда не хватало друзей, которых можно проведать. Не хватало поводов для путешествий. Поеду к ним зимой.

— Значит, теперь вы верите, что они, и правда, уедут?

— Это неизбежно, а как иначе? Все и так затянулось. — Он отпил лимонада. — Не знаю почему, но они мне нравятся. Может, потому что незнакомцы. Чтобы их развлечь, я рассказал им всю свою паршивую жизнь, и даже больше, рассказал о жизни, которой у меня никогда не было, но которую я хотел бы прожить. Никто никогда не слушал меня так внимательно, так что я устал как незнамо кто.

— С вами она должна говорить, мы как раз рассуждали об этом с Джиной.

— Время от времени она что-нибудь говорит, но больше ей по сердцу, когда кто-нибудь рассказывает, она любит истории. Я поэтому столько с ними трепался. Но она говорит только «спасибо» и «здравствуйте».

— А о жаре?

— Ни слова. И о пожаре тоже, она видела, что горит, и показала нам на огонь, на этом все и закончилось. — Он отпил еще лимонада. — Нужно видеть, как она слушает… Мне кажется, она не несчастна, на это у нее больше нет сил, нет молодости. Это что-то другое.

— Что именно? — спросил мужчина.

— Как бы это назвать? Этому нет названия. Это не нуждается в названии, зачем оно надо?

— Может, и так, — сказала Сара.

— Может, это усталость, — сказал бакалейщик. Он замолчал. Нынешним вечером он был таким же старым, как мать сапера.

— Завтра утром придем вас проведать. Может, им надоело, что мы все время к ним ходим.

— О, нет! Наоборот. Она еще тянется к миру, ей нравится слушать, порой даже очень.

Они ушли. Дорога за площадью была уже темной. Но воды реки отражали мерцание неба, и все было различимо. Жан шел совсем рядом. Настало время прилива. Было слышно, как медленно, монотонно волны плещут о берег.

— Тут хотя бы есть эта река, — сказала Сара. — На нее можно смотреть вечно. Реки бывают такими красивыми, особенно в местах, где заканчиваются, они громадные, потрясающие.

— Я поднялся вчера до моста. После излучины все совсем иначе, на берегах полно птиц. Вам надо это увидеть.

— Как-нибудь можно отправиться, после пляжа.

— Нужно раньше, в такой час птиц уже не увидишь.

— Люди мне рассказывал. Каждый год он хотя бы раз поднимается по реке.

— А о чем Люди вам не рассказывал? — мужчина приблизился и взял ее за руку. — Что случилось?

— Ничего.

Он незаметно ее обнял.

— Вы из-за этого типа так огорчились?

— Не знаю.

— Мне ведь тоже хотелось бы знать, о чем речь.

— Я не могу вам сказать.

— Вы не очень-то любите говорить?

— Не очень. — Она повернулась к нему. Они обменялись взглядами.

— Не надо грустить.

Они долго шли молча. Волнение на реке усиливалось. Потом он спросил: