Маргарита Ронжина – Одиночка (страница 56)
Деланная веселость от стыда, думала Саша, или это он ее хочет отвлечь, хочет, чтобы она не расстраивалась, но своими действиями делает только хуже, привлекает к маленькому эпизоду внимание. Потом отбросила нервозное – если неприятные мысли могут подождать, значит, так тому и быть, не надо портить такие чудесные выходные.
Они возвращались к своему домику через небольшой рынок и центральное место, где проходили активности клуба. В пакете шелестели персики и виноград, под коляской стучал арбуз, и солнце отражалось от всего, на что только падал Сашин взгляд. И она будто посмотрела со стороны на них на всех, идущих, как самая настоящая семья, обедать, хлопотать, что-то готовить, друг другу улыбаться, просить надеть головные уборы, покачать ребенка, покормить особой едой ребенка, уложить ребенка.
Летний фестиваль в клубе подходил к концу, но творческая энергия не стихала. В большой открытой беседке проходил мастер-класс по рисованию (записываться надо заранее), по мыловарению (для детей) и мини-турнир по шахматам (для всех желающих, и желающих было достаточно).
Под одним из деревянных навесов расположилась мастерская по лепке, но из-за людей ничего видно не было. Сразу захотелось раздвинуть толпу и посмотреть, что за чудеса там обитают. Саша аккуратно протиснулась вперед, в центр образовавшегося круга, и больно ударилась о скамейку. Несколько рядов сидений, расставленных полукругом, а в середине загорелый мужчина с волосами, собранными в хвостик. Люди сидели плотно, кто-то поближе, напряженно всматриваясь в новые лица и этим лицам заранее как бы сообщая, что лучше не пролезать, не встраиваться в очередь; кто-то подальше, спокойно, тихо наблюдая.
«Все места заняты», – сказали Саше откуда-то рядом. «Но как он рассказывает о своем деле», – сказали оттуда же. И, подвинувшись, освободили уголок, на котором можно было разместить только одну ягодицу. Но этого хватило.
И пока Дима ее не позвал, она наблюдала. Слушала. Поражалась сначала простоте и бездумности, а потом внезапному открытию, что именно в бездумности, конечно ложной, может, и состоит истинное счастье. Ведь все у этого мастера было чудесно, прямо, гладко устроено, без перекосов.
Глина, вода, гончарный круг, горячие руки. Лепи что хочешь. Ваяй собственную жизнь.
Вот сидит он, вазочку лепит, о жизни рассуждает, о вазочке этой керамической
Вечером Дима пожарил мясо на гриле, наполнил бокалы, они сели в плетеные кресла, откинулись, о чем-то говорили. Саша смотрела на высокие стволы деревьев, на листья, сознание расплывалось от зноя, вина и других удовольствий и никак не собиралось назад.
«Уметь видеть счастье маленьких моментов, вот что поменялось, – говорила она себе. – Я стала чувствовать счастье, иногда, мельком, несмотря на тяжелые дни, но стала это ценить». И новость эта была прекрасная. Ведь если Дима был счастливым человеком, а она человеком, испытывающим счастье, то, может, разрыв между ними стал бы меньше и все бы могло получиться?
И дальше медленно думалось о вазе, о руках мастера и его волосах, о призвании
Она повернулась к Диме и рассматривала его разомлевшего, какого-то блестяще-промасленного кремом от загара, небрежно бородатого. Он не был похож на «счастливого человека, который помнит о смерти».
– Ты думаешь о смерти? – вдруг спросила. Вслух вопрос звучал совершенно неуместно – слишком ярко резала глаза окружающая их красота, слишком ярко светило солнце.
– Когда? Вообще или прямо сейчас? – лениво уточнил Дима.
– Вообще.
– Конечно. Но сейчас стараюсь жить так, будто смерти – моей смерти – пока не существует. Как сказал Пессоа – ну помнишь, я приносил его «Книгу непокоя», ты еще заляпала обложку кофе, – перед тем, как умереть: «Я не знаю, что принесет завтрашний день». Так вот и я, для жизни мне не помогут рассуждения о собственной смерти.
– В тебе слишком много жизни, – вырвалось у Саши.
– Это плохо? – Дима повернулся к ней и серьезно посмотрел. Дремота спала. – Это тебе мешает?
– Наоборот. Это то, чего мне не хватает. У тебя стоит поучиться.
– Скорее, у великих философов, а еще писателей, художников и режиссеров, – он протянул к ней руку и взял за кончики пальцев. – Смерть, как одна из популярных тем, как любовь и боль, чересчур растиражирована. Мы слишком много думаем, и это, конечно, хорошо, но счастья не добавляет.
– И что нам делать? – спросила Саша про людей в целом, но на самом деле про них. И ждала ответ.
– Искать баланс.
– Искать, искать, – несколько раз повторила Саша. И вспомнила о душевном томлении и хотела сказать, но передумала, не сказала. – Устала от жары, совсем засыпаю.
– Пойдем в спальню, полежим все вместе, подремлешь?
– Да.
Пообнимались, охладились, вышли погулять с коляской по территории. Солнце уже стояло низко.
– Пойдем к воде, – попросила она, когда ощутила: пора.
– Я бы уже положил Даню и уединился. С той стороны веранды, которая к лесу, крепкие качели, пойдем покажу…
– Сначала закат. Я очень хотела посмотреть закат на природе.
Дима вздохнул.
– Давай ненадолго. А то я уже засыпаю, – зевнул он и притянул к себе Сашу.
Они спустились к озеру, нашли место на деревянном выбеленном понтоне, сели на ступеньки, накрылись пледом. Коляску поставили поодаль, сначала Даня ворочался у нее на руках, потом задремал, и Дима осторожно переложил мальчика в коляску.
Солнце садилось, на воде четко проявилась длинная красно-оранжевая тень-цилиндр.
– Красиво, правда, – сказал кто-то рядом.
Саша молчала.
Закатный свет совсем немного жег ее сознание, настраивал нужную температуру восприятия, бытия, не колол, а гладил своей красотой. И все равно глаза слезились. Слезились глаза, глаза тихо плакали, тонко настраивались, фокусировались, глаза не сбивались на пустое и сбиться уже больше не могли.
И ей захотелось сбросить с себя Димину человеческую руку, без разбега прыгнуть в темную воду, развернуть ладонями и облака, и леса и всё плыть, и плыть, и слиться с солнцем.
Небо красно пенилось. Сначала частями, потом алая пелена расползлась по всему горизонту, отражаясь в водном двойнике, заволокла, победила светлую синь. И была все ближе и ближе, все ярче и ярче.
Саша молчала. Так бы сидела и жила у воды, научилась медитировать, писала бы картины
– Даня проснулся, – сказал Дима. – Пойдем в дом, солнце уже село.
Спугнул.