Маргарита Родина – Должок Родине (страница 5)
– Это моей прабабушки ножик! – сказала я, – Единственная память о моем прадедушке!
– Все нарушители так говорят, – покачал головой таможенник, – У меня знаешь где они сидят, все их прадедушки, прабабушки…
Я представила себе Барусино лицо, узнай она, что боевое оружие ее мужа в итоге досталось этому толстопузому, плоскозадому типу в просиженной серой форме бумажного крысолова, и в груди у меня загудело.
– Ну не могу, не могу я вам этот ножик отдать! – закричала я, – Ну просто никак, никак не могу!
– Раньше думать надо было! Тебе!
Тыкнул, прям как в грудь меня пырнул.
– Ну пожалуйста, будьте добры! – взмолилась я, – Товарищ генерал, миленький!
– У-у-укх…
Попутчики мои дружно хрюкнули, как будто раньше это репетировали. Плевать. Мне надо было срочно прадедову память выручать.
– Я больше никогда-никогда… товарищ генерал! Обещаю!
Так лихо мною в высшие чины возведенный чинуша польщено улыбнулся. Щеки его приобрели розоватый, человечный оттенок. Но он все равно не сдавался.
„Орднунг мусс зайн!“, произнес он зрелым генеральским голосом, причем по-немецки, – Порядок должен быть. Понятно?
Мадам на тринадцатом месте мелодично вздохнула, со скучающим видом показала пограничному столбу в окне свой прилежно выкрашенный затылок.
– Порядок… – усмехнулась она, – Умереть – не встать!
Из своей сумочки она достала изящную, ей под стать, немецкую книжечку и сходу принялась ее читать: по-настоящему читать, а не только делать вид, что читает. Одна только книжка ее в этом мире и занимала. Ни впавший в профессональный раж представитель российской таможни, ни затаивший дыхание, хвост поджавший Витёк, ни тем более – я с моими неприкаянными семейными реликвиями ее не интересовали.
– Ну ладно, – сказал наконец таможенник, – Так уж и быть. На, забирай свой ножик. Вот.
– Ой! – всхлипнула я, – Вот спасибо! Спасибо! Благодарю!
– Обещай, что больше никогда-никогда…
– Никогда-никогда! Обещаю! Сибирское честное слово!
– Однако за нелегальный провоз оружия тебе все же придется заплатить штраф.
Мне показалось, или я в самом деле услышала, как я моргаю, как ресницы у меня захлопали… хлоп-хлоп-хлоп…
– Ш-ш-штр…. Простите? Вы сказали – штрррр....
– Весьма и весьма символический штраф… если принять во внимание тот факт, что тут дело вообще пахнет… Контрабандой и незаконной торговлей оружия…
Только тут я сообразила, что к чему.
– Сколь-ко? – прошептала я.
– Триста.
– Триста – чего? – Надежда на щадящий исход этой истории все еще теплилась во мне. – Рублей?
– Триста долларов! – прозвучал ответ.
– Сколько?
– Сколько-сколько!?
Даже Витек встрепенулся. Он поднял до того погруженный на самое дно купе взгляд и посмотрел на мужчину в полувоенной серой форме со смесью любопытства и уважения. «Вот это я понимаю – тарифы и ставочки!» читалось в этом взгляде, – «Может, мне, в самом деле, лучше на такую вот хлебную госслужбу податься?»
– У меня таких денег нет! – шепот мой перешел в сип, почти в свист, – Честно – нет!
– Тогда ничем не могу помочь! – ответил представитель российского закона, – Значит, ножик все же придется конфисковать. Изъять…
– Но я ведь не могу, – пожирала я его умоляющими глазами, – ну просто никак не могу вам его отдать! Моей прабабушке такое вот подсуропить! Я же ей обещала, что буду его как зеницу ока хранить и беречь, нож этот.
– Тогда плати.
– Не могу я платить! – уже рыдала я, – У меня с собой всего-то 100 долларов! Это всё, что родня мне общими усилиями на дорогу наскребла. И не больше. Если я их вам сейчас отдам, а в Берлине меня никто не встретит, что тогда? Что со мной будет? Я ведь в Германии никогошеньки не знаю!
– Это твои проблемы, – стоял на своем козел этот, в форме, – Вот оставила бы ты этот нож дома, их бы не было, проблем этих.
– Но я его дома не оставила!
– Именно. Значит – плати.
– Да поймите, поймите же вы, наконец! Пожалуйста!
Таможенник отчаянья моего в упор не понимал, или делал вид, что не понимал, но Витёк – тот понял. Он осторожно повернул ко мне свое напрягшееся лицо и улыбнулся, пусть косо и одной только половинкой, но зато вполне виновато.
«Ты, типа, прости меня, толстомясенькая, – читалось в его пристыженных, баксового цвета глазах, – я бы тебя с радостью из этого дурдома вызволил, да не могу… не могу я… Сама, видишь, на мели я, да еще на какой мели! Вот на месте, в Германии, там – совсем другое дело. Там бы я тебе эту «зелень» живо достал, честно. Вот погоди, приедем в Берлин, и тогда…
Да что мне Берлин?.. В Берлине никакого ножа у меня уже не будет. И Витькова помощь будет мне нужна как покойнику крем от морщин или касторка.
– Ну так что? – Терпение таможенника на глазах исчерпывалось. – Ты что же думаешь, ты у меня тут одна такая, с проблемами? У меня тут таких как ты целый вагон. Нет у меня времени, с тобой тут решения и консенсусы высиживать. Работа ждет.
Прощание с ножом, помнящим прикосновение не только пальцев моего пропавшего прадеда, но и пожизненное грудное тепло моей прабабки давалось мне труднее, чем прощание с моим родным городом, с моей мамой, с Барусей, с моей подругой Галкой Дубовой. Я снова всхлипнула, на этот раз – изо всех сил, полной грудью.
– Не знаю как вам, а с меня этого цирка хватит!
Моя первая противница в этом неладном купе, зараза, согнавшая меня с моего законного места, звонко захлопнула свою книжицу.
– Это что тут, простите, за ерундистика такая крепчает и развивается? – поинтересовалась она уже привычным своим, по-столичному заносчивым тоном, – Настоящему мужчине пристало шашку свою у достойного противника отбивать, в открытом и честном бою, а не выцыганивать ее у всяких нищих и беззащитных дурочек.
Вот. Теперь она меня еще и нищей беззащитной дурочкой обозвала. В глазах у меня защипало.
– Сегодняшние герои! – все тем же скучающим тоном продолжала она, – Где они вообще обретаются? Они что же – так-таки все в жуликов и сотрудников нашей славной погранслужбы перестроились что ли?
Брезгливо морщась, она порылась у себя в сумочке, вытащила вышитый бисером кошелек, и оттуда – три новеньких американских сотенки.
– Вот вам… забирайте свою трофейную выручку, г-г-г-г-кх-генерал, – и, упредив лакейский жест таможенника, добавила, – Нет. Никакая квитанция мне не нужна. Знаю я их, эти ваши квитанции. Цена их не выше, чем у перезимовавшего под снегом бычка.
Деньги мигом затонули в болотной ладошке мужика в сером. Таможенник поднял руку в парадном приветствии и кротко ретировался. Последил, чтобы дверь за ним закрылась помягче.
– Совсем обнаглели и страх потеряли, пограничнички, – прокомментировала моя нежданная-негаданная спасительница, снова погружаясь в свою книгу, – Раньше такса у них и полтинника не превышала, рублями. А теперь вот, на европейские потребительские корзины ориентированы, их грабительские походы. Черт-те что…
– Я бы тебя, толст… ой, прости,… киса, тоже с радостью выручил! – наконец-то нашел и Витёк свой речевой орган снова, – Честно! Только не здесь и не сейчас, когда у меня в кармане ничего кроме номера мобильника моего будущего берлинского хозяина…
Витька я не слушала. На его угрызения совести мне было теперь наплевать.
– Эти триста долларов, – обратилась я к моей избавительнице, со всей вежливостью, на который была способна, – я их вам конечно же верну.
Избавительница не откликалась. После ее блистательно проведенной операции моего спасения она мне казалась ее противнее, еще пакостнее.
– Скоро, правда, очень скоро у меня появятся деньги, – сказала я, – Меня ведь в Берлине ждет отличная работа. Официальная. О-пэр. Целых 300 евро буду в месяц зарабатывать.
Мадам молчала.
– Хотите, я вам мой рабочий контракт покажу?
И на мой рабочий контракт она смотреть не пожелала. Он ее нисколечки не интересовал. Ее только ее проклятая книга интересовала, игрушечный томик под названием «Железная маска. Новое рождение старой лжи». К тому же еще и по-немецки.
Голос мой постепенно твердел.
– Самое позднее – через месяц вы получите ваши деньги назад! Я вам это обещаю! Слышите?
Она меня не слышала. Она, блин, все читала и читала. Так бы прямо и вырвала у нее из рук ее книжонку, разодрала, клочки ей прямо в надменное лицо и швырнула бы.