Маргарита Родина – Должок Родине (страница 6)

– Мне нужен только ваш адрес, – вместо этого все клянчила я, – или номер вашего банкового счета, на который я смогу перевести вам ваши деньги.

Ни тебе адреса. Ни тебе номера банкового счета. Ничего. Ну неужели до того уж интересная и захватывающая книга? «Железная Маска», чтобы ее черт побрал, «Новое рождение старой лжи». Ни мне с ней тягаться, ни, по моим понятиям – головокружительной сумме в 300 долларов США.

Я подняла голову и тут обнаружила его, ответ, который я у моей спасительницы так безуспешно выпрашивала. Он смирно смотрел на меня, свисая с багажной полки. К ручке обсиженного райскими птичками чемодана был прикреплен ярлык авиакомпании «Люфтганза». Сам ярлык казался уже порядком истрепавшимся, однако имя недоступной владелицы багажа все еще вполне читалось, равно как номер ее домашнего телефона.

Я вскочила на ноги.

– На вот! Тут, тут записывай! – порадовался за меня и Витек и протянул мне старый немецкий кассовый чек и ручку.

„Олимпия фон Кляйстер“, перенесла я на бумагу. „Телефон: (030) 678 98 99.“

Крутое имячко у моей защитницы, ничего не скажешь! Неудивительно, что она так выкаблучивает! Аристократка.

– Запиши уж заодно и мой телефончик, – шепнул мне Витек, – на всякий случай.

– Какой еще такой всякий случай?

– Я бы очень хотел тебе хоть чем-то помочь, окажись ты снова в трудной ситуации, – сказал Витек, – То есть: по-настоящему помочь… В смысле – не как в этот раз…

– Ну ладно… Давай…

На чеке как раз осталось немного места, чтобы накорябать на нем информацию следующего содержания: „(0173) 23 01 64 56 – Витек!“

«Все равно ведь я эту записку скоро выброшу!» подумала я. «Вот как верну долг, так сразу всю эту мою несложившуюся дорогу на Берлин как дурной сон и забуду».

Откуда же мне было в тот момент знать, как непросто бывает некоторые долги возвращать. Какая это порой долгая, муторная, а главное – какая это небезопасная задача.

Глава 4

Говорила же мне Баруся: не мечтай. Мечты наши слепы и придурковаты. Они то и дело путают имена, лица, прописку, потому и являются в итоге вовсе не по адресу.

«Желания-то наши, может, исполняются,» – считает Баруся, – «да только не у нас, а у наших соседей. И хорошо еще – если у добрых соседей, а не у тех, от которых одна вонь, скандалы да пруссаки с тараканами…»

И на этот раз Баруся оказалась права.

У берлинского вокзала «Лихтенберг» в самом деле красовался расовый лимузин, пусть и не голубой, каким я его себе разрисовала, а скорее уж – цвета «карамель МУ», но все же – вполне со своей материализацией справившийся мерин. Только вот дожидался он не меня.

Более того: на добротный, среднеевропейский манер привлекательный мужчина средних лет на берлинском перроне тоже присутствовал. Прямиком из моей еще свежей мечты вылупившийся герр Шмидт. Всё-то при нем: ухоженная улыбка, осанка, в серебристой оправе очки, элегантные мужские морщины на лбу, и в руках – что надо букет, а не какой-то там впопыхах на бензоколонке купленный третьедневочный заморыш.

Только что оказался он вовсе не «моим» герром Шмидтом, и встречал он не меня. А встречал он – ее, мою недобрую соседку, Олимпию фон Кляйстер.

Вот должно же было так сложиться? Чтобы розы в несмятом целлофане были с нежным, как в кино поцелуем преподнесены – именно ей. Хорошо хоть, что в мою сторону оба даже не глянули. Красиво обнявшись, уплыли от меня в берлинскую неизвестность. А возникший из дымного перронского воздуха носильщик туда же отнес и вполне в эту картину счастья вписывающийся чемодан с райскими птичками.

Я глядела образцово показательной парочке вслед и злилась. Уже даже не за себя злилась, а за мою бедную, неизбалованную житейскими радостями маму. Ей ведь тоже не помешало бы заполучить в спутники жизни такой вот роскошный мужской экземпляр, – думала я, – чтобы хоть немного от Сергеича дурного, отчима моего отдохнуть.

А то ведь та еще радость, Сергеич этот. Элемент он повреднее плутония. Строит из себя талантливого изобретателя, а на деле – одни придирки да зудеж от него, ничего кроме каждодневной досады да ерундистики. Всегда ведь найдет, чем бы таким заковыристым нас всех поизводить. В этом, и правда – в одном только этом, он у нас одарен и изобретателен, Сергеич наш. Майки ему, видите ли, в слишком жесткой воде выстираны, щи ему, видите ли, недосолены и специи в них не те, да и получка, что мать ему и его событыльникам в дом на блюдечке приносит – жидковата. Вообще – ведет себя Сергеич так, будто такого высокородного принца как он мама моя не заслужила и никогда уже не заслужит.

А случись Сергеичу раз в пять лет принести домой с рыбалки страдающую булемией щуку-ветеранку, так ведь голову в такие занебесья задерет, подумаешь – он каждую из нас, и маму, и Барусю, и меня – миллионным выигрышем осчастливил. Ну и требует к себе соответственно, если и не Орден Почета, то уж по-крайней курс праздничного питания на все последующие три месяца. И еще подавай ему за это, чтобы мы его за нашего кормильца и бесспорного главу семьи держали, со всеми приличествующими почестями.

От такого-то кормильца впору не то что в Европу удрать, – а и в Конго, в Нигерию какую-нибудь там, в Тринидад с Тобаго. Туда, где…

– М-м-м… Маргерита?

Чахлый, почти бесполый голосишко вернул меня назад на немецкую землю.

– Фрау Родьи-и-на?

«Вот она тебе, пожалуйста, и заграница!» сообразила я вдруг, «Не успела приехать, а тебе уж тут имя до того измордовали и изуродовали, сама себя не узнаешь! Хотя… Я, может, их имя «Шмидт» тоже как-то не так произношу? Не так, как в тут в Германии принято, – как-нибудь слишком широко, слишком по-славянски распахнуто, слишком по-иностранному?»

«Герр Шмидт?» спрашиваю я со всей осторожностью и разворачиваюсь. При этом разве что не обрушиваюсь всей своей статью на какого-то незадавшегося мужичка, который мне к тому же еще и изо всех сил улыбается.

Да, выглядел он, прямо скажем, поганенько, этот в античную, в желтых пролешинах джинсу упакованный типчик. Даже по нашим снисходительным мирненским меркам – никуда. По внешним своим данным – вполне бы сошел за какого-нибудь из Сергеичевых выпивох-«камарадычей», разве что, пожалуй, еще пообтрепанней чем они, побосячистей. Белки глаз, сразу видно, давно как порыжели: знатный, надо думать, курильщик, пару пачек в день – сквозь себя точно пропускает, а то и все три. Чудно только, что на костистой шее у него – шелковый шарфик висит, такой некстати благородный и дорогой, да еще сплошь из моих любимых цветов: голубого, красно-оранжевого, черного.

– Герр Шмидт? – спросила я еще раз, на всякий случай. Все еще надеялась, что это слабое, неубедительное явление – всего лишь некая переходная ступень к «настоящему герру Шмидту», моему действительному немецкому работодателю. Его шофер, может быть, его слуга, его батлер, что ли, призванный только встретить меня на вокзале и доставить меня в мою будущую резиденцию.

Эту мою зыбкую надежду мужичок тут же разбил. Он энергично растряс свои отливающие жиром серо-грязно-коричневые кудельки и ответствовал:

– Ja!

И прозвучало это ну совсем как наше русское «я», ясно, без акцента, – одно глубокое, бездонное разочарование.

Как я уже подозревала, багаж мой оказался для этого первого в моей жизни тевтонца – тяжеловат. Даже на четверть секунды не удалось герру Шмидту оторвать от земли мой чемодан. Что, в общем, было и не удивительно: китайского производства чудище хранило в себе кроме кучи немецких учебников и словарей еще и полдюжины чугунков, которые даже наш семейный силач Сергеич натощак не поднимет, и это – не считая еще десяти килограмм гречки, предназначенных служить мне в течение всего предстоящего года пищевой добавкой.

К вопросу о гречке: немецкой, равно как и вообще всей худосочной европейской культуре еды Баруся моя не доверяет. И не доверяла она ей еще задолго до того, как европейцы открыли в нашей необъятной стране дешевую свалку для их ладно упакованных, просроченных пищевых и фабричных отходов.

– От питания одними этикетками сытым и сильным не станешь! – сообщила Баруся, втискивая мешки с песочного цвета крупой ко мне в чемодан, – Гречка сюда нужна, эта ничем не заменимая, железом заряженная природная пушка, что каждому русскому человеку всю жизнь служить должна, от государственных яслей вплоть до государственной же богадельни. Тогда только мы их снова победим, всех этих немцев, причем окончательно победим! Тогда только Берлин станет наконец-то столицей отдаленной провинции нашей страны, не важнее какого-нибудь Кировочепецка, Архангельска или даже Мирного, нашей маленькой родины ба-а-альших-бальших алмазов!»

Баруся всегда была убеждена в том, что только именно благодаря ей, нашей русской гречневой каше, мой прадед Германию в итоге и освободил, и хребет фашизму сломал. Танковые колонны железного маршала Жукова оказались при этом лишь незначительной, ничего по сути не решающей поддержкой, не более того.

– Вы что это, Маргерита, никак танк с собой сюда привезли? – попробовал в честь моего приезда пошутить быстро до самых корней волос пропотевший герр Шмидт, – Танк Т34, в разобранном состоянии?

Он даже не догадывался, насколько правдивой оказалась его шутка.

– Не в разобранном состоянии, а в переплавленном, – откликнулась я, – Настоящую гречневую кашу сваришь только в настоящем сибирском чугунке. Так по-крайней мере считает моя прабабушка… Э-э-э…