Маргарита Родина – Должок Родине (страница 7)
Тут только я заметила, что говорю не по-немецки, а по-русски. Удивленно глянула на моего первого немецкого работодателя. Он что же, меня действительно на моем родном языке спросил? Что же такое выходит, в сегодняшней Германии уже не говорят по-немецки? Вот дела!…
Тогда зачем же, спрашивается, я шесть месяцев терзала себя этим неподъемным языком? Сражалась с ним – зачем? К чему были все эти муки? Для русского человека неудобоваримую грамматику жевала без конца, чужие идиотские слова и фразы наизусть учила, типа: « У меня имеется красное яблоко. У тебя тоже имеется красное яблоко? Нет, у меня нет красного яблока, однако у меня имеется зелёный огурец!» Черт! Зачем все это было?! И без этих с боем заученных мудростей можно было прекрасно обойтись. В Германии люди, как оказалось, вполне сносно изъясняются по-русски.
Дальше смотреть, как мой не то чтобы шикарный босс волочит по не то чтобы очень чистому перрону мой чемодан – сил у меня не было.
– Знаете что? Мы лучше сделаем наоборот, – предложила я и вырвала у него из рук мокрую от его пота ручку чемодана, – Давайте лучше я возьму чемодан, а вы – сумки. Они… они… хм… Они тяжелее.
И чтобы не задеть хозяина моей неумело заштопанной ложью, поспешила сменить тему.
– Где это вы научились так хорошо по-русски говорить? – поинтересовалась я.
Герр Шмидт улыбнулся во весь свой неприглядный рот и сказал.
– В школа!
Нате. Приехала, называется. Как будто и в помине нет тут никакой тебе Германии, никаких тебе немцев! Одна только моя старенькая сибирская родина с ее еще неокончательно вымершими якутами, грамматику русского языка тоже не то, чтобы с молоком матери впитавшими. Такими как Владимир Владимирович, якутский дворник наш и сосед по нижней квартире, основательный алкоголик и Сергеича первый товарищ, для краткости именуемый также «Дым Дымычем», а в последнее время – еще и «премьером».
Незадолго до моего отъезда мы с Барусей за Дым Дымычем наблюдали, как он, держа вверх ногами метлу и раскачиваясь изо всех сил и во все стороны, наш двор подметал, усердно так.
– Эй, Дым-Дымыч! – крикнула ему еще из окна Баруся, – Ты где это, дорогой, успел уже так набраться-то, с самого что ни на есть ранья-то?
На какой-то миг прекратил наш якут палкой по асфальту скрести, надолго задумался и, на миг перестав качаться, собрался и бодро ответил.
– Где-где? Домой!
Понятно, что в конце он еще подвесил пронзительно крепкое русское словцо, в качестве компенсации за его вечно хромающую русскую грамматику. Без этого словца каждое русское изречение Дым Дымычу кажется слишком уж бледным, недостаточно точным, незавершенным. Как бы не до конца произнесенным.
Интересно, подумала я, знакомо ли оно, всесильное это русское словцо, и моему новому немецкому хозяину, коль скоро он в русской грамматике тоже, как выяснилось, не силен? Вряд ли… Судя по шелковому шарфику, герр Шмидт относился скорее уж к интеллигентному люду. Чемодан помочь нести вызвался.
Так я шла следом за герром Шмидтом и гадала, гадала: он что же, в самом деле такой, каким выглядит или всего лишь из тактических шкурнических соображений бессеребреником прикидывается? На жалость бьет. А если он и вправду нищий, то сколько же времени ему на мыле и стиральном порошке пришлось экономить, чтобы позволить себе и своим детям няньку? Этот самый герр Шмидт, он вообще как, – в состоянии платить мне зафиксированные в моем рабочем контракте 300 евро в месяц? Или нет? А что, если к концу месяца он мне вообще никаких денег не выдаст? Что тогда? На сто долларов домой в Мирный уже не вернешься. Ну и как я тогда тут жить буду? С чем и на что? Как я стану гнусной Олимпии фон Кляйстер ее гнусные 300 долларов возвращать? С каких доходов? Ой…
После долгой и муторной возни герр Шмидт выволок наконец мои сумки из уж казавшегося мне бесконечным здания вокзала наружу, к стоянке такси и поставил их прямо перед первой стоящей там машиной.
«Вот и славненько!» – робко порадовалась я, «На тачке поедем! Не трамваем и не пешком. Стало быть, водятся у герра Шмидта в кошельке деньжата! Не совсем уж бомж.»
Радость моя однако оказалась мимолетной. Втиснув, понятно, не без моей помощи, мое дорожное хозяйство в багажник и распахнув с почти барским размахом передо мной заднюю дверь, мой новый работодатель описал вокруг “мерса” полукруг и тоже сел в машину. На место шофера.
– Окей, – с облегчением произнес он, судя по акценту уже по-немецки.
– Окей, – по-русски ответила я и попыталась улыбнуться.
«Счастливая ты! В Германию вон едешь!» – завидовала я сама себе всего-то пару месяцев тому назад, – «Заживешь там по-настоящему, по-европейски: в модерновом, не абы как отремонтированном дворце с ухоженным садом, с бассейном, с тренажерным залом, с прислугой улыбчивой. Сразу по приезде получишь в собственное распоряжение маленькую спортивную машинку, а может, еще и маленькую кроткую лошадку впридачу. И все это за то, что ты согласилась парочку часиков в неделю поиграть с парочкой благовоспитанных немецких деток. Не жизнь тебя в Германии ждет, а рай. Тот самый рай, о существовании которого твои родители, твои героические дедки и бабки и не подозревали…»
Через час с небольшим мы с герром Шмидтом были на месте: в дальневосточном берлинском раёне Хеллерсдорф. Уже вылезая из такси, я поняла, что рай раю рознь. Приятная европейская жизнь пролетела мимо меня, я ее и рассмотреть-то толком не успела. Далеко позади остались увитые зеленью особняки, холеные автомобили и аптечной чистоты улицы. В том медвежьем углу, в котором я оказалась, не то что собственными машинами и собственными лошадьми, там даже мало-мальски досмотренными немецкими детьми не пахло.
Та хмурая, невнятного возраста особь, с мужественной, по самую грудь щетиной, но в бигудях и с алым лаком на ногтях, что нам открыла тощую, несерьезного вида дверь, оказалась, к моей радости – не фрау Шмидт.
– Это – Сэнди! – сказал герр Шмидт, – Наш добрый ангел. Живет в верхней квартире и иногда нам помогает.
Сосед, значит.
– Ну наконец-то! – прогудел Санди, – Я уж боялся, снова придется больничный брать!
Выходит, что пока герр Шмидт тосковал на вокзале, дожидаясь моего, опаздывающего на два с половиной часа поезда, этот «добрый ангел» следил за тем, чтобы дети его пальцев в розетки не втыкали, пуговиц не глотали и друг другу кудряшек не выдирали. Где пребывала сама фрау Шмидт, пока ее годовалые близнецы ползали по усыпанному сырой вермишелью полу, – этого мне по-видимому пока никто говорить не собирался. А спрашивать сама я на всякий случай не стала.
Как только Сэнди ушел, мой новый работодатель отвел меня в безоконную каморку за кухней и широким жестом указал на пол. На полу лежал надувной матрац в бледную голубую и розовую полоску. Судя по его общему состоянию, матрац этот был приобретен еще в пору герра Шмидта ранней юности. Не позднее, чем лет тридцать назад, и однозначно: не в западном отсеке этой страны.
– К сожалению, меня своевременно никто не проинформировал о том, что направляемая ко мне агентством RussNanny молодая дама окажется… такой… такой… хм… таких несколько выходящих за среднестатистические размеров, – сказал, слегка запинаясь герр Шмидт, – Я, честно говоря… ожидал принять… несколько более скромн… несколько более компактную няню…
Он трезво осмотрел все мои 84 кило, сначала сверху вниз, затем справа налево, и, подумав немного, добавил:
– Если вам тут будет слишком узко и твердо, я, могу вам еще один матрац… ээээ… надуть… если желаете. У меня в подвале имеется еще один. Немножко, правда, дырявый, но… это ничего… Я завтра его на работу отнесу… Там мне его заклеят.. Для вас… Бесплатно…
– Не надо мне второго матраца, – с кислинкой улыбнулась я, – Я ведь, знаете, не принцесса какая…
А про себя подумала: «При чем тут матрац? В этом лопнувшем воздушном замке я ведь все равно надолго не останусь. Ну, самое большее – месячишко какой-нибудь. Пока первую зарплату не получу, долг Олимпии пока не отдам. А там уж: прощайте-с, майн герр! До свиданьица! Уж такой рай как у вас тут, на надувных дырявых матрацах, я и сама в другом месте найду! Точно найду! Легко!
Легче поступок наметить, чем его сотворить.
Райские места в Германии, конечно же, имеются, вот только путь к ним, от нашего берлинского микрорайона Хеллерсдорф – оказался не намного ближе, чем от моего родного города, что лежит в двух шагах от Северного полярного круга. Можно было конечно собраться духом, купить проездной билет по Берлину за 25 евро, такой, чтоб с охватом всех благополучных окрестностей, и двинуться на поиски райского рабочего места самой, от замка к замку, от коттеджа к коттеджу, от виллы к вилле. Но как практически подступиться к такому подвигу – я не знала. Опыта не было. Ходить от двери к двери и улыбаться? С одной стороны – не приучена, с другой – улыбка у меня, как считает Баруся – если надо – вполне ничего получается. Невредная. Но куда при этом коляску с близнецами девать? Не таскать же годовалых детей с собой как цыганка или как активистка «Свидетелей Иеговы»? Тогда на порог уж точно не пустят. И пропал дорогущий проездной билет. Денег жалко. И без толку затасканных детей.
Да и хозяина моего, герра Шмидта, при таком раскладе тоже как-то жалко становилось. Только-только ведь от одной бросившей его карьеристки отошел, а тут уже и следующая на очереди. Не по-людски это. Он конечно же не принц, этот, под грузом безрадостных жизненых обстоятельств полурухнувший отец-одиночка. Но не пьет и не дерется. Хотя и мог бы. Простой мрачноватый мужик, но работящий. Целыми днями полосует Берлин из конца в конец, чтобы хоть как-то прокормить себя и своих, оставшихся без матери близнецов. Теперь вот и меня себе на плечи взвалил. Черт-те откуда залетевшую здоровую деваху с аппетитом молодого льва и с грохочущим акцентом, от которого даже кроткие среднеевропейские мухи, и те глохнут.