Маргарита Родина – Должок Родине (страница 4)
– Ну ладно, ладно! Уж и пошутковать нельзя.
Витёк присел на койку рядом со мной, внезапно задумался.
– Вам, юным приезжим самочкам в Европе не жизнь, а рахат-локум с сиропом! – произнес он, – Вид на жительство вас не тревожит. Рано или поздно каждая из вас найдет себе там местечко по вкусу. Нам же, юным приезжим бычкам труднее… уж куда труднее! В Европе, а уж тем более – в Германии спросу на нас никакого. Визу и право на пребывание и работу никто нам так запросто не подарит…
– Вот в этом вы, молодой человек, совершенно правы! – подала тут голос наша притихшая было попутчица, – Приезжих бандитов в Европе, и уж особенно – в Германии, где закон, как известно, превыше всего, и впрямь никто даром терпеть не станет. И Слава Богу.
Она оторвала от книжки свои обалденные глаза и улыбнулась нам с ложным участием.
– Иностранные криминальные элементы в немецких тюрьмах редко задерживаются, – сказала она, – Немецкий налогоплательщик вовсе не готов кормить у себя дома еще и преступную лимиту.
Ее улыбка казалась все мягче и добрее, как у дикторши телевидения, вещающей о теракте в далекой чужой стране.
– Приезжих бандюг выдворяют из страны сразу!– добавила она, – Отправляют на родину под конвоем! Прощай, Германия! Навсегда! Ах да… Перед отправкой у них на всякий случай снимают отпечатки пальцев. И копию радужной оболочки. А с недавнего времени – просят еще и в пробирку поплевать. Чтобы прощание с этой страной было окончательным и бесповоротным…
Дыхание у Витька засуетилось. Естественный «аромат» молодого, без чрезмерного усердия ухоженного мужчины от этого стал лишь крепче.
– Хотя, – в улыбке нашей теперь уже общей противницы мелькнула сочувственная нотка, – Право на постоянное пребывание в Германии и в Европе все же достать можно. Даже таким сомнительным элементам как вы. Причем даже навсегда.
Она помолчала, поулыбалась: наша с Витьком дружная неприязнь к ней доставляла ей видимое удовольствие.
– Иностранным, как вы сами давеча изволили выразиться, жмурикам иногда все же позволяют остаться в Германии, – сказала она, – При условии, конечно, что никто их не опознает. И что ни одна живая душа их так не хватится.
– Че… че… чег…
Давно не бритый кадык парня дернулся будто от боли. Витёк попытался ответить, вмазать, поставить поганку на место. Чтобы не зазнавалась, не воображала, не смотрела на нас свысока, брезгливо, со значением, щурясь. Я тоже думала, что бы ей такое хлесткое сказануть. Чтобы и у нее, в ее холеном столичном нутре тоже все заныло и заболело. Как у меня.
Но не сложилось. Не удался нам с Витьком наш совместный отпор. Опоздали мы. Таможеники уже ворвались в наш вагон, сразу и со всех сторон, и взяли его, как павшую крепость. По-хозяйски затопали и захлопали дверьми. Занунукали, задавай-давай-давайкали.
Витёк сжал руки в кулаки и сдавленно промолчал. В тревожной близости российской таможни затевать разборку ему было ну никак нельзя. Лишь позже, уже в Берлине я узнала: Витьку было, чем рисковать. В неброской, казалось бы, небрежно вскрытой пачке сигарет, выглядывавшей из нагрудного кармана его буро-зеленой кацавейки у него лежало 19 новеньких отмычек, одноразовых и надежных. Вскройся эта вершина российской конверсионной продукции на границе, Витьковой карьере как специалиста ОТС настал бы «блиц-конец».
Что именно скрывается под аббревиатурой ОТС, – это я тоже в Берлине узнала, хотя и позже, гораздо позже.
Витьковы страхи не оправдались. Дядька в бетонного цвета форме даже не потребовал от него открыть сумку. Еще меньше привлекла его внимание тропическая живность на дизайнерском чемоданчике нашей попутчицы.
Профессиональный интерес российского таможенника вызвал только один человек из нашего купе. И и этим человеком была я. Точнее даже – не я, а принадлежавший мне предмет. Из моего попорченного пластикового пакета сумки высунувшийся нож. Тот самый нож, которым мой прадеда Николай в свое время Берлин освобождал.
– Смотри-ка! – оживился таможенник, с энтузиазмом улыбнувшись, – Что это у нас тут за игрушечка такая интересная!
Он осторожно, как трофейную фарфоровую статуэтку, извлек из расхристанного пакета Барусин нож. Основательно оглядел его со всех сторон.
– Мдааа.... Вот это я понимаю, – качественная работа! – произнес он, немного погодя, с неподдельным восторгом в голосе, – Таких роскошных аппаратов давно уже никто не производит! Десятки лет уж как не производит, факт!
С каждым словом голос его звучал все торжественнее.
– Вы полюбуйтесь! Совершенство в действии! Это вам, граждане, не ножик – это миссия! Причем в самом, что ни на есть оригинальном исполнении 1943-го года! Просто класс!
Зажав в жирной ладони мой нож, он размахнулся и разрубил воздух купе на четыре чётких остроконечных куска.
– Кр-р-р-уто! Никакого сравнения с отштампованными на конвейере железками! – сообщил он, – Сегодняшними боевыми ножами и огурец как следует не ошкуришь! Позорище, в самом деле!
Я улыбнулась и бросила победный «ну что-съела?»– взгляд на мою сидевшую на моем тринадцатом месте захватчицу. «Пускай ты, лапа, вся сплошь и в «брэндах», – внедрила я в этот взгляд, – в модных кожах и лаках гуляешь, ядреные вон кресты носишь, и аршинные каблуки, на которых прямо хоть сразу в Голливуд, – ерунда это всё! На настоящие драгоценности, из которых наша славная история состоит – тряпки твои, дорогая, ну никак не тянут! По сравнению с оружием моего прадеда они – ничто. Так себе, бутафория, в глазах свербящая пыльца.»
Мой разбухший от гордости взгляд она и не заметила. Ее в данный момент только древний, весь в струпьях полуободранных слоев краски пограничный столб в окне интересовал.
– Так-с… Тут, стало быть, имеет место несанкционированный экспорт оружия? Деятельность, между прочим, сурово преследуемая законом.
Пыльно-серые глаза таможенника засеребрились. Они оторвались наконец от натертой временем рукоятки и посмотрели на меня – вдруг строго и по делу.
– Вы что, не знали, что провоз в общественном транспорте каких-либо колющих и режущих предметов абсолютно запрещен?
Я заморгала.
– Гражданочка, я вас что-то спросил!
– Я… меня… не… так сказать… – пробормотала я, – Я этот нож просто так… взяла с собой… на дорогу… ну чтобы… в пути… хлеб порезать… консервную банку открыть…
– Хлеб, значит, порезать, – кивнул таможенник. Радость на его лице не предвещала ничего хорошего, – Консервную банку открыть… Та-ак. Этот прекрасно сохранившийся боевой нож образца ХП-2, с клинком стали У7, выполненный по спецзаказу на Тульском военном заводе – для резки хлеба и вскрытия консервов – самое что ни на есть «оно»!
Улыбка его уже перестала быть улыбкой: слишком сизые зубы, слишком сизые губы,
– В датируемой 1942-м годом инструкции к применению, правда, и упоминается, что нож этот готов к всестороннему использованию, сомневаюсь, однако, что производитель именно такое использование имел ввиду… Хлеб порезать… Консервную банку открыть… Черт-те что…
Он снова посмотрел на Барусин ножик: никогда б не подумала, что серые глаза способны к тому жару. Ему, как сказала бы Баруся, впору на сцене выступать, таможенику этому, в роли Отелло или Хосе. А не в чужих походных пожитках рыться.
– Разумеется, боевое оружие иной раз и в домашнем хозяйстве применимо, – добавил он, – Пистолетом можно, к примеру, гвозди в стену забивать. Ручные гранаты – на елку вешать, в качестве новогодних украшений. Пулемётом дверцу шкафа придерживать… Но чтобы в заполненном пассажирами поезде, да еще в поезде международного назначения, его перевозить… Исключено. Это вопиющее пренебрежение всеми нормами безопасности! Это – чистое преступление!
Таможенник выразительно замолчал. От тишины в купе сразу заложило уши. Минута прошла, другая.
– И что же теперь? – осторожно спросила я, – Что же мне теперь делать?
– Ничего, – ответил чиновник, все еще улыбаясь, – Скажите «спасибо», что вы как раз на меня напали. Я-то ведь вижу, что вы это не со зла, что вы без дурных намерений действовали, верно?
Я изо всех сил кивнула.
– Ну да! Я в самом деле не знала! Честно!
– Ну вот, видите!
Он посмотрел на меня снова, на этот раз просторным, доброжелательным взглядом.
– Дальше меня случай этот не пойдет.
– Вот спасибо!
– Я вас, так и быть уж, пропущу. Ехайте себе на здоровье, барышня.
– Спасибо! Спасибо!
– А вот ножичек здесь останется.
– Э-э-э… че-го?
Мне показалось – я ослышалась.
– Оружие я должен конфисковать. Обязан.
– Кон… фис… чего?
– Отдать его вам в руки я не могу. Это было бы слишком опасно. Это было бы вопиющим нарушением всех постановлений и конвенций!
– Но вы… вы не можете… Вы не можете его у меня забрать! – всхрипнула я. – Это ведь вообще не мой ножик!
– Не ваш ножик!? Чей же он тогда!?
Мужчина в форме цыркнул глазами вправо-влево. Взял Витька на прицел.
– Вас кто-то попросил перевезти оружие через границу? Отвечайте!
В глотке у Витька что-то как будто заерзало: вверх-вниз, вверх-вниз, будто он пытался заглотить целиком ручную гранату, а она все внутрь никак не пролезала.
– Я тут не при чем! Не при чем! Не при чем! Не-а! – сипел он при этом, – И вообще я вижу ее в первый раз, в первый раз, честно, в первый раз!
Звучало – как взявший точный разгон рэп, совсем как на молодежном празднике нашего города.