Маргарита Родина – Должок Родине (страница 3)
– Это ты верно заметила, живого разделить и продать сложнее, чем жмурика, – кивнул новоприбывший специалист по деоригинализации, – Но и на то специалисты имеются. Как только блестящая бизнес-идея моего приятеля была раскрыта, его самого продали его семье. Порционными кусками. Жена его получила по почте 35 компактных посылок.
– Оххх!
Выражение моего лица вызвало у этого южно-русского дельца новый приступ крепкого гортанного смеха. Покончив со смехом, он некоторое время изучал стразы и вышивки у меня на груди. Потом кинул свою спортивную сумчонку на вторую нижнюю койку, ту что под номером 15.
– Расслабься, толстомясенькая! – сказал он, многообещающе мне подмигнув, – У меня тут еще дельце одно. В соседнем вагоне. Заказчик. Можешь, пока то да се, на мои нары прилечь. До госграницы точно не вернусь. Отдыхай, короче. А там посмотрим.
Перед тем, как скрыться, он повернулся ко мне, и, уперевшись взглядом мне в грудь, добавил.
– Меня кстати Витьком зовут, – сообщил он, – Чтоб ты знала, толстомясенькая! На всякий случай.
То, что наступило потом «отдыхом» назвать было трудно. Последние восемь часов на земле моей разлапистой родины я провела, уткнувшись лицом в пупырчато-синюю, скрипучую стенку, и яростно мечтая. Нет, вовсе не сказочная немецкая чужбина окрыляла мое воображение, пока дива за моей спиной разбирала свой чемодан…
Чтоб предметец этот вообще назывался чемоданом… На дорожную кладь он ни сколечки не тянул, скорее уж на золотую клетку с райскими птичками. Разноцветные волнистые попугайчики отливали на нем шелковыми перьями, стрекозы сверкали бисерными глазами, ящерицы извивались, бабочки – вот-вот крыльями запорхают и улетят. Не чемодан, а яйцо Фаберже, до которых олигархи наши, говорят, так охочи.
Лежу я так, на чужой койке, мечтаю. Планы мести, один слаще другого, сменяют друг друга в моей взбудораженной несправедливостью голове.
Место действия первого плана мести: русско-белорусская граница. Вот они, плечистые блондины в ладной, киношного покроя форме, являются к нам в купе. Не проронив ни слова, они хватают мою соседку. Сажают наручники прямо ей на её браслеты. Сталь на золото. На перекошенном болью лице самозванки – наконец-то вырастают приставшие ему по возрасту морщины. И от всей ее брэндовой красоты – и пшика не остается.
Бравые ребята берут мою обидчицу под руки, уходят. А я – жду, пока в тамбуре стихнет топот сапог, и деловой матерок пограничных служб уляжется, после чего перекочевываю на мое законное место. Под табличку с номером 13.
Потом, где-то через полчаса ко мне в купе возращается самый симпатичный из пограничников. Он снимает с полки последнее вещественное доказательство существования моей бывшей уже соперницы. Ее до смешного нарядный чемодан.
У паренька отличное настроение: причиной своей радости он готов поделиться даже со мной, обычной, невоеннообязанной пассажиркой. Он говорит, что сегодня – праздник, причем не только лично для него и для его коллег, но и для всего народа нашей Родины. Только что, на моих глазах, российским пограничникам удалось-де поймать и обезвредить знаменитую преступницу по кличке «Маскалка», особо дерзкую воровку, специализирующуюся на краже драгоценностей государственного значения. На этот раз Маскалке удалось похитить гордость фонда «Алмазный фонд», бриллиантовый набор «Царица Востока». Еще пара-тройка минут, и злоумышленница улизнула бы из страны, с добычей вместе, а потом иди-ищи ее, в мутных западно-европейских водах.
Перед самым уходом пограничник дает мне подержать чемодан преступницы. И шепотом поясняет, что глаза вышитых на нем бабочек и райских птиц – никакие не стекляшки от «Зваровски», как на исходной модели от «Гуччи», а тоже осколки самого-самого нарядного фонда нашей великой страны. На что я ему не без гордости признаюсь, что сама, еще раньше их обо всем догадалась, в бриллиантах разбираюсь, потому как сама родом из алмазного края… «А чего ж нам сразу не сообщила?» спросит паренек, – «Напарница что ли? Соучастница?»
«Нет! Нет! Никакая я не соучастница!»
Я затрясла головой, ушиблась о стенку, отбиваясь от своего же, заехавшего не в ту степь сценария.
«Я так просто! Я сама по себе! И никакого чужого краденого добра, особенно того, что с государственным значением, мне и даром не надо!»
При следующем, уже немного подредактированном раскладе – месть моя происходила уже иначе. На самой последней границе к Германии вдруг выяснялось, что заносчивой моей попутчице путь в эту страну вообще заказан. Стоящая у нее в паспорте виза окажется давно как просроченной. Это обнаружат ново-европейцы на белорусско-польской границе. «Эва, вы там, вельможна пани, шо расселись ту, як на курорте, а документики нэ у порядку!» – загалдят, вдвоем, а как целая рада, – «А ну-ка! З мэсту разем и до дому! Збэрайтеся!» Пшла вон, короче. Ишь, в Германию собралась. «Не для пса келбаса». Или правильнее – «не для псыны»?
Она, конечно же, попробует сначала по-дамски всплакнуть, разводная и портя красоту своих глаз, но только вот дамские слезы ее для мужиков этих что утренняя роса, только сердце им радует и освежает. Делать нечего. Придется ей с насиженного местечка за номером 13 слезать, из нашего купе, из нашего вагона, из нашего поезда уходить. Мне ее даже жалко станет, я дам ей окаменевшие остатки Барусиного пирога и пузырек нашей, Родинской клюквенной настойки. Всё веселее ей на заплеванном пограничном перроне сидеть будет, дрожать и, по-столичному матюкаясь, дожидаться обратного поезда на Москву. А там уж пусть садится на мое тринадцатое место. Я не против…
Всё это я бесслышно каркала моей соседке. Но клянусь, знай я тогда, что мою попутчицу в Германии на самом деле ожидает, я от всех моих планов мести тут же отказалась бы. Честное слово. Я ведь не изверг, не кровожадная нелюдь какая, настоящего зла никому, даже откровенным врагам не желаю.
Ну, разве что ее завистливый взгляд я себе в утешение вообразила бы, при виде встречающего меня у Берлинского Восточного вокзала голубого лимузина. И только.
В этом облегченном сценарии на месте водителя оказался бы мой будущий немецкий работодатель, герр Шмидт, собственной персоной. Такой, каким я его себе в течение последних месяцев представляла: порядочный, во всех отношениях интересный господин, не то, чтобы очень уж молодой, но и не из тех, кому бремя лет нести уже стало тяжеловато. В меру серебра в волосах. В меру благоразумия в глазах. Однако высоким и широкоплечим пусть он все-таки будет, этот самый герр Шмидт, и непременно с шелковым платочком на шее. Я по телевизору как-то Принца Чарльза с такой штукой видела. Породисто выглядит, факт.
С букетом элегантных цветов герр Шмидт будет стоять на перроне и кротко ждать меня, все два с половиной часа, на которые наш поезд непременно опоздает. К моменту моего прибытия жена его давно уже вернется домой, вместе с промерзшими детьми. Ни для фрау Шмидт, ни для ее детей в трогательной сцене нашей встречи подходящих ролей не предусматривалось.
Перрон будет потихоньку пустеть. Через десять минут на нем останутся одна только нарочитая, с неуместной стильностью одетая блондинка, и ее обсиженный неместными птицами чемодан.
Никто-то фасонистую диву в Берлине встречать не станет. Никому-то она в Германии не будет нужна, чего обо мне, простой, без выкрутасов девахе из российской глубинки ну никак не скажешь. Ведь ради того, чтобы я появилась в этой стране, герру Шмидту пришлось выложить аж целых 500 Евро, что в переводе на нашу тогдашнюю сибирскую действительность означало – зарплату моей мамы за квартал, или же Барусину ветеранскую пенсию за 10 месяцев. Не мне, понятно, в руки Герр Шмидт мне это состояние заплатил, а посреднической фирме RussNanny, поставляющей в страну Maggi, Nivea и Hipp свежих сиделок и нянек.
– Давай-дава-ай! Попу сдвинь-ка, толстая! Живо!
От крепкого шлепка по моей правой ягодице все мои марципановые мечты вдребезги разлетелись.
– Проснись, сладкая, граница скоро! Нашей славной родины последний кордон! – загудел в глубине моего среднего уха Витьков трубный рык, – Руки вверх! Ноги и титьки тоже!
Парень хрюкнул, как будто с нервинкой: и над головой у меня заплясало облачко, пропитанное запахом березового сока, луковой колбасы и водки.
– На границе все имеющиеся в наличии ценности предъявлять! – сообщил Витек, – А то обратно домой их вывести не дадут! Понятно?
– А при мне и нет ничего такого! – проворчала я ответ, – Никаких ценностей. А то зачем бы я тогда в Германию ехала…
– Не прибедняйся, давай.
Витёк изучал мою грудь в видимым интересом. Скользкая ситуация. Перед тем, как завалиться на его койку я ведь, как полагается, рассупонилась, и теперь грудь моя так и дрыгалась вся, скакала туда-сюда как пара охочих кроликов.
– Ты, бы не слишком скромничала! Драгоценностей у тебя вон сколько – аж в глазах от них рябит, – заметил Витёк, сверкнув на меня, похоже, единственной своей драгоценностью, перевозимом у него во рту металлическим зубом. – Ты бы их пожалуй все-таки задекларировала. А то по возвращении, глядишь, трудности возникнут… Назад в Россию увести не дадут. В Германии оставить заставят.
– Назад в Россию я еще не собираюсь! У меня виза – на целый год! – огрызнулась я, в невыспавшемся состоянии я редко паинька, – И вообще, я, может, в Германии с концами останусь? Тебе-то какое дело?