Маргарита Николаева – Некрополи Петербурга: Адамовы головы, холерные кладбища и Гром-камень (страница 16)
Емкая оценка Преображенского православного кладбища со стороны церкви была дана одним из служивших там священников в 1884 году: «…это устройство [кладбища. —
Иноверческие Преображенские кладбища также не пользовались спросом у жителей столицы: на католическом и лютеранском хоронили всего по нескольку сотен человек в год в дешевых и бесплатных разрядах, на магометанском не хоронили вовсе, поскольку за погребение требовалось заплатить, а «…по мусульманским правилам никакой платы за места для могил не должно быть взымаемо»[115]. Исключение составило только иудейское (еврейское) кладбище. Еврейская община еще в 1870 году обратилась к городской думе с просьбой предоставить участок земли под отдельное кладбище, что и было сделано. В 1873 году общине был предоставлен один из участков Преображенского кладбища, где в 1873-1874 годах были построены молитвенный дом, дома для работников и служебные сооружения. Для захоронений кладбище было открыто в 1875 году. Всеми работами по кладбищу, начиная от организации похорон и заканчивая благоустройством некрополя в целом, занималось кладбищенское управление еврейской общины. Благодаря работе управления на кладбище был выстроен новый молитвенный дом, составлены план некрополя и списки погребенных (включая тех, кто был похоронен на еврейских участках Волковского кладбища), проведены многочисленные работы по благоустройству, за которыми следил архитектор кладбища.
Приемная станция Преображенского кладбища, 1873.
По указу 1871 года, кроме Преображенских кладбищ, было открыто еще одно загородное кладбище недалеко от станции Парголово Финляндской железной дороги.
От устройства кладбища по Старо-Парголовской дороге, как было сказано в указе, пришлось отказаться, поскольку вокруг было множество дач, чьи владельцы не желали потерять свой доход. Кроме того, возникли сложности с устройством железнодорожной ветки — для ее сооружения потребовалось бы прорыть находящуюся в той местности Поклонную гору.
Земля для него была куплена в 1874 году, тогда же была заложена и вскоре освящена церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, поэтому кладбище стало называться Успенским. Как и в случае с Преображенским кладбищем, тела планировалось доставлять по железной дороге. Территория Успенского кладбища, так же как и территория Преображенского, была заранее распланирована: были предусмотрены участки для погребения католиков и лютеран; размечены разряды (включая бесплатный), вырыты канавы, проведены дорожки — на все этапы работы, включая выкуп земли, проведение ветки железной дороги, устройство станции, постройку церкви и домов для служащих, город потратил больше 100 тысяч рублей серебром (на современные деньги это больше 35 миллионов рублей). Хоронить на Успенском кладбище начали с января 1875 года. Активно использовались дешевые и бесплатные разряды, но количество погребенных в год все равно было небольшим — как и Преображенское кладбище, Успенское было глубоко убыточным. Городские же кладбища продолжали получать доход и развиваться: например, в 1883 году Волковское православное кладбище оказалось «…соединено с городом удобным и дешевым путем сообщения — по конно-железной дороге [конке. —
Отчасти мы уже ответили на этот вопрос выше: это и доказанная безвредность городских кладбищ при соблюдении правил погребения (которые, впрочем, могли нарушаться в условиях недостатка мест для погребений), и активное противодействие со стороны церкви, считающей новые кладбища «казенными» и «бездуховными», и нежелание людей, чьи родственники были погребены на городских кладбищах, отрываться от своих корней и годами складывавшихся традиций. Но было и еще кое-что: из-за недостатка средств не получалось своевременно благоустраивать участки (отводить воду, прокладывать дорожки, высаживать обещанные деревья, кусты и цветы), не хватало денег и на устройство кладбищенских церквей: «…утварь и обстановка погребения на загородных кладбищах может служить доказательством небрежения к усопшим, и многие, особенно из богатых, никогда не согласятся отпевать своих родственников при такой обстановке»[117].
Император Александр II на смертном одре, 1881. Фотография С. Левицкого.
Впрочем, не все были против загородных кладбищ. В 1877 году в журнале «Зодчий», издаваемом Обществом архитекторов, писали следующее: «…центральное кладбище в Вене устроено местным муниципалитетом с целью улучшения гигиенического благосостояния города. Погребения будут производиться под строгим надзором особых лиц. На старых кладбищах временно допущено погребение… после этого… похороны будут производиться исключительно на новом кладбище. <…> Нет сомнения, что эта хорошая мера, раньше или позже, будет принята повсюду, особенно в больших городах с густым населением, где вопрос о кладбищах должен занимать весьма видное место в ряду мер к улучшению санитарного состояния городских жителей»[118]. Вероятно, со временем Преображенское и Успенское кладбища, оторванные от городских служб, смогли бы нарастить собственную инфраструктуру и стать коммерчески успешными проектами, однако последующие исторические события не дали этому случиться.
Тем не менее на загородных кладбищах, в частности на Преображенском, отпечаталось множество исторических событий конца XIX века. Одним из таких событий стало убийство Александра II в 1881 году. Как связано убийство императора и пригородное кладбище? Дело в том, что там были погребены казненные организаторы убийства: А. И. Желябов, С. Л. Перовская, Н. И. Кибальчич, Т. М. Михайлов и Н. И. Рысаков. Похороны были тайными: «Пять наспех сколоченных ящиков, вымазанных черной краской, привезли в товарном вагоне под надзором полиции на станцию Обухово. <…> Без отпевания казненных опустили на дно приготовленной накануне ямы в самом дальнем углу кладбища, рядом с могилами самоубийц»[119]. Косвенно убийство императора повлияло и на другие кладбища города. Сохранились воспоминания, что после 1 марта был ограничен проезд через заставы: всех проезжавших нужно было допрашивать, а так как «…кладбища находятся за заставой, то некоторые покойники и сопровождающие их родственники не были пропущены через заставы»[120]. Это ограничение вызывало всеобщее недовольство — кроме похорон, оно мешало торговле — и в конце марта было отменено.
Празднование 200-летия Санкт-Петербурга, 1903. Фотография ателье Буллы, 16 мая 1903 года, Санкт-Петербург.
В 1900 году на заседании городской думы один из ее гласных, А. Н. Оппенгейм, указал на возможность появления в Петербурге альтернативы привычному погребению — «трупосожигания», то есть кремации. Объяснил он это тем, что при колоссальном росте Петербурга, активном заселении близлежащих пригородных местностей и огромных затратах, которые потребуются на приобретение земли под захоронения, иначе будет невозможно урегулировать вопрос переполнения городских кладбищ. Дума, ознакомившись с заявлением, запросила заключение городской управы и санитарной комиссии по этому вопросу. Вскоре заключение комиссии было представлено: в нем говорилось о полезности уничтожения трупов путем сжигания с санитарной точки зрения, а существование «крематориума» вместе с благоустроенными кладбищами было признано желательным. При этом в заключении отмечалось, что после постройки крематория его использование не должно было носить обязательного характера, а предоставляться только желающим. Однако в тот момент идея «трупосжигания» развития так и не получила.
Три года спустя Петербург отмечал свое двухсотлетие. Центр города был любопытно украшен: например, напротив Гостиного Двора «…устроен дикий уголок первобытной Невы: скалы, ели, и среди них с топором в руке стоит Петр, как бы озирая простор перед собой…»[121], была отражена и морская тематика, встречалось множество российских триколоров, различных изображений Петра I и Николая II. Однако многие отмечали тревожность, разлившуюся в городе, ждали волнений и провокаций, а в праздничном декоре видели отсылки к смерти и похоронам: «…везде елки, елки без конца, словно на похоронах по первому разряду. <…> Народа — гибель. <…> Ни шуток, ни смеха — точно громадная процессия медленно движется за гробом, или крестным ходом». Отдельные места в городе прямо напоминали кладбище: «Отступя от памятника [“Медного всадника”. —