Маргарита Николаева – Некрополи Петербурга: Адамовы головы, холерные кладбища и Гром-камень (страница 17)

Однако куда больше центр Петербурга стал напоминать кладбище в 1905 году — году, когда началась первая в стране революция, страшным событием которой стало 9 января, Кровавое воскресенье — расстрел мирной демонстрации рабочих на Дворцовой площади. В тот день погибли 130 человек, их имена были приведены в газете «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства и столичной полиции». Впоследствии погибших — не всех — похоронили в братской могиле на Преображенском кладбище. Однако список в 130 имен сразу же был поставлен под сомнение: полагали, что власти могут специально преуменьшать количество жертв, а настоящее число погибших может идти на сотни и даже тысячи.

Упущения в этом списке действительно были: например, очевидцы сообщали о погибших во время стрельбы детях, однако в списке нет ни одного ребенка.

При этом даже тогда, в 1900-е, не все соглашались с этими цифрами. В 1908 году писатель и библиограф С. Минцлов специально поехал посмотреть на могилы жертв 9 января: «…как-то странно в ряд, без насыпей, стояло несколько разноцветных деревянных крестов. Эта-то площадка и оказалась братской могилой; на ней толпилось человек пятнадцать простонародья. Кресты были исписаны ругательствами по адресу Николая II. На крестах значилось несколько имен убитых 9 января; поставить их разрешили с трудом и то только недавно; раньше могила эта представляла собой подзаборный пустырь с бугром. <…> Могила в общем не велика; утверждают, что в ней положено 1500 человек, но верить этому не приходится; глубина ее быть сколько-нибудь значительной не могла, благодаря близости подпочвенной воды, и если положено там 200 человек, то и этого чересчур много. Вероятно, часть убитых, кроме, конечно, отысканных и увезенных родственниками, похоронили в разных местах. Осмотр братской могилы убедил меня в неимоверности раздутости цифры январских жертв»[122].

Преображенское кладбище, впрочем, в публичном поле появлялось не только как место погребения террористов и жертв революции. В 1907 году в городской думе снова обсуждали «…самый существенный и самый практический вопрос: вредит ли здоровью жителей кладбище»[123]. Уже встречавшийся нам на страницах этой книги А. Н. Оппенгейм в докладе думе наконец-то заключил, что «…при хороших, соответствующих почвенных условиях и при правильном ведении кладбищенского дела общественное здоровье опасности со стороны кладбищ не подвергается». Казалось бы, можно выдохнуть, но не тут-то было: Оппенгейм заметил, что этих двух условий как раз и недостает кладбищам Петербурга! Далее он объяснил, что основаниями для закрытия городских кладбищ были «насыщение почвы продуктами трупного разложения» и появление из-за этого «могильного запаха», который, может быть, и безвреден, однако «…производит неприятное впечатление и лишает атмосферный воздух… чистоты». Кроме того, по его словам, городские кладбища еще в 1870-е были переполнены: в дешевых разрядах Смоленского православного кладбища тела якобы зарывали всего на 6 вершков (26,4 см), что было грубым нарушением правил, а в некоторых разрядах Митрофаньевского захороненные зимой гробы и вовсе стояли в воде, поскольку весной неглубокие могилы просто вымыло. Однако кроме уже известной нам риторики о плохом состоянии городских кладбищ, доклад 1907 года имел в себе и кое-что новое — критику загородных кладбищ, в частности Преображенского.

^{Могилы жертв Кровавого воскресенья на Преображенском кладбище, 1905.}

^{Wikimedia Commons}

Оппенгейм отметил, что при планировке Преображенского кладбища была допущена крупная ошибка: полагалось, что и оно, и Успенское кладбище смогут функционировать вечно за счет своей обширной территории. При этом совершенно не учитывался кладбищенский период и рост населения Петербурга, особенно населения бедного. Поэтому-то бесплатные и дешевые разряды кладбищ оказались вскоре переполненными. По мнению А. Н. Оппенгейма, это переполнение еще не являлось критическим, однако в скором времени могло потребовать расширения кладбища и изменения его планировки, изначально рассчитанной на другую скорость захоронений. Был сделан ряд выводов касаемо как устройства Преображенского кладбища, так и городских некрополей вообще, и вновь — на этот раз подробнее — был поднят вопрос об учреждении в Петербурге «крематориума».

Кладбищенский период — время, за которое тело успевало разложиться в почве определенного кладбища и освободить место под новое погребение. Кладбищенский период не был универсальным, он зависел от свойств почвы. Аналогичное понятие существовало и в Европе.

Идея кремации пришла в Россию из Европы, где с середины XVIII века велись дискуссии о возможности такого метода захоронения. Первый крематорий был построен в Милане в 1876 году, после чего они появились в Германии (1878), Франции (1887), Швеции (1887), Англии (1885). В своем очерке о «крематориуме» А. Н. Оппенгейм подчеркивает, что с религиозной точки зрения после отпевания тела безразлично, «…опускается ли он [труп. — Прим. авт.] в могилу с тем, чтобы в течение многих лет, служа пищей червям, подвергаться отвратительному уничтожению и превращению в прах посредством гниения и минерализации, или вдвигается ли он в особо устроенную печь с тем, чтобы при температуре воздуха, нагретого от 850 до 1000 градусов, превратиться в тот же прах через 1,25–1,5 часа времени»[124]. Автор говорит о возможности использовать «огненное погребение» для погибших от заразных болезней, а также для тех, у кого нет родных (то есть тех, чье погребение обеспечивает город), утверждая, что кремация будет стоить не дороже нынешних трат на доставку тела на пригородное кладбище, оплату погребальных принадлежностей и работы могильщиков. Подытоживая, Оппенгейм заявляет, что «…учреждение крематориума не связано с уничтожением кладбищ, и то и другое должны иметь полное право на совместное существование, причем крематориум, со своей стороны, может только способствовать правильному функционированию кладбищ и, как мне кажется, недалеко уже то время, когда наступит пора и для Петербурга вступить на путь, предуказанный ему опытом многих городов Западной Европы». Но и в этот раз, несмотря на одобрение идеи «крематориума» санитарной комиссией и городской думой, дело дальше не пошло. А спустя пару лет Синод и вовсе выпустил «Заметку о сжигании трупов с православной церковной точки зрения», где отмечалось, что «…самым естественным способом погребения признаётся предание трупов земле. Предание тела близкого не земле, а огню представляется по меньшей мере как своеволие, противное воле Божией, и дело кощунственное»[125].

Параллельно с критикой и исправлением санитарного состояния кладбищ в XIX веке шло понимание ценности кладбищ как архитектурных ансамблей, мест, где судьбы людей переплетались с художественными формами, создавая уникальную и своеобразную атмосферу — для каждого кладбища свою. Кладбища появлялись в путеводителях по Петербургу: например, в 1838 году было опубликовано сочинение В. Бурьянова «Прогулка с детьми по С.-Петербургу и окрестностям», где в качестве точек маршрута упоминались Большеохтинские, Волковские, Смоленские кладбища, а также Лаврские некрополи. Автор говорит даже о Ямском кладбище, закрытом более полувека назад: «…гробницы, когда-то великолепные, теперь полуразвалившиеся, заросли тернием»[126]. К каждому кладбищу давался небольшой комментарий, упоминались известные надгробия, церкви. Краткие рассказы о городских некрополях есть в справочнике «Весь Петербург в кармане» (1851 года)[127], встречаются кладбища и в более поздних справочниках и путеводителях.

Вероятно, тут тоже не обошлось без европейского влияния: многие люди (преимущественно, конечно, из высших сословий), выезжающие за границу, посещали местные кладбища. Например, вот поэт В. Жуковский описывает свою поездку в Швейцарию в 1832 году: «…прекрасный вид Люцерна. У ворот остановились и осмотрели кладбище…»[128], а вот историк М. Погодин в 1839 году пишет о посещении Рима: «…пошли на кладбище, очень хорошо устроенное, для иностранцев: англичан, русских…»[129] Примеров можно привести еще десятки, если не сотни.

Сподвигло ли это петербуржцев гулять по городским кладбищам? Полагаем, что да — однако те, кто бывал за границей, не могли не сравнивать петербургские кладбища с европейскими. Далеко не всегда это сравнение оказывалось в пользу первых. Например, в дневниках уже знакомого нам историка М. Погодина можно прочесть такое описание богатейшего петербургского некрополя в Александро-Невской лавре: «Невское кладбище — это есть очевидное доказательство нашего равнодушия, беспечности, косности! <…> Тысячи петербургских жителей бывали в чужих краях. Ну я и говорю им: вы видели Campo-Santo во Флоренции, в Пизе, в Ферраре… Вы знаете верно кладбища в Гамбурге, в Любеке, во Франкфурте? Сравните же их в вашем воображении с Невским кладбищем, и, если вы не покраснеете до ушей, если вы не почувствуете стыда, самого неприятного, досадного, если вам не сделается очень неприятно, так… так вы потеряли национальное сознание. Что до меня, я ходил ныне по Невскому кладбищу с прискорбием, которое усиливалось еще мыслями о нелепых воплях модного прогресса. Вот он прогресс! Полюбуйтесь — один камень на боку, другой без углов, третий с разбитой надписью; к иным и не пройдешь из-за каких-то репейников, а к другим извольте пробираться по настланным доскам, вроде тех, которыми закрываются канавы или стоки нечистот в уездных городах. Я думал, что и по городам эти настилки уже вывелись, а они здесь еще красуются, в Северной Пальмире, на Невском кладбище. Невское кладбище — да ведь это Вестминстер новой русской истории! Ведь это место священное для всякого порядочного Русского! …я не сказал еще ни слова о безобразных заборах или стенках каменных, покачнувшихся на сторону, об отвратительных сторожках, с ушатами и ведрами перед дверями, и со всякою домашнею рухлядью, об этих дверях или воротах, чрез которые насилу пробьешься… А я скажу в заключение: так, так, это правда, — и вот доказательство нашего невежества, равнодушия, беспечности, косности»[130].