Маргарита Климова – За право мстить плачу любовью (страница 30)

Оля никак не могла попасть трясущими руками в замочную скважину, поэтому пришлось отобрать у неё ключи и сделать всё самому. Картину, представшую перед глазами, не скрашивала даже чистота. Непонятного цвета обои, местами потёртые и ободранные, перекошенный шкаф, потерявший где-то одну ножку и державшийся на стопке книг, раскладушка с тонким покрывалом вместо матраса и одинокая лампочка без абажура, свисающая с потолка.

– Вот здесь я живу, – развела руками Оля, заметив моё замешательство. – Ты не думай, я не собираюсь в таких условиях существовать. С понедельника выхожу в магазин через два дома, буду по вечерам мыть полы. Зарплата небольшая, но через несколько месяцев смогу потихоньку начать делать ремонт.

Она с таким пылом делилась своими планами, что, отключив звук, можно было представить, как Оля признаётся мне в любви. Щёчки покраснели, глазки заблестели, а губки быстро двигались, перебивая дыхание. Коснулся пальцем губ, и они замерли, изогнувшись в плавную букву «О». Безумно захотелось наброситься на них, всосать, завалить Олю на облупившийся паркет, содрать застиранное платье, в котором она ходит второй день подряд, сдёрнуть трусики и ворваться, наконец, в узкое лоно. А потом двигаться, двигаться, двигаться, пока не посыплются звёзды… Но не сейчас… Сейчас нельзя… Сначала приручить, влюбить, а затем нежно взять и никогда не отпускать.

– У тебя руки разбиты, – шепнула, разглядывая кулаки. – Нужно промыть раны. Подожди. Я сейчас.

Ольга выскочила за дверь и вернулась через пару минут с тазиком, наполненным водой, и с пузырьком йода в зубах.

– Садись, – кивнула на раскладушку, а сама села на пол рядом, расположившись лицом напротив паха, болезненно пульсирующего от возбуждения.

Пока Оля промывала и смазывала раны, я представлял, как она расстёгивает ширинку, преданно заглядывая в глаза, проводит прохладной ладошкой по раскалённому члену, облизывается и касается язычком изнывающей головки, проходит им по всей длине, скользит по набухшим венам и накрывает губами, насаживаясь сладким ротиком на него.

Закончив с обработкой, Оля поила меня самым отвратительным и самым прекрасным из её рук чаем, кормила пряниками, которые я на дух не переваривал, но, глядя ей в глаза, съел целый пакет, рассказывала о своей жизни в детском доме. Оказывается, до двенадцати лет она жила в благополучной семье, где её любили и баловали. Родителей она потеряла под колёсами грузовика, когда те переходили дорогу. Подвыпивший водитель выскочил на переход, подмяв четырьмя тоннами отца и протащив на бампере с километр маму. Других родственников не оказалось, и маленькая девочка оказалась круглой сиротой.

В отличие от неё, я был сиротой при живых родителях. Отец всё моё детство проработал в консульстве Ирана, а мать создавала ему уют, оставив сына, то есть меня, под присмотром строгой, вечно орущей на всех бабки. Бабка Азира умерла четыре года назад, и родичам пришлось вернуться. Лучше бы не возвращались. Меня сразу взяли в оборот, решив додать всего, что недодали за время отсутствия. Мама принялась активно окружать удушливой любовью, а отец вцепился в глотку в воспитательных целях.

Вечером солнечная девочка проводила меня до двери, я неуклюже мазнул её по щеке, а утром ждал у подъезда, чтобы проводить до института. С этого дня мы стали встречаться каждый день, расставаясь только на пары, её дерьмовую работу и на ночь. Я стал заполнять её комнату недостающей мебелью, споря до крика с её упрямыми отговорками, и уже через месяц помещение стало походить на жилое. Покупку нового дивана отметили на нём же.

Оля дрожала, когда я снимал с неё платье, жадно целуя губы, шею и скользя ниже к аккуратной груди. Какие сладкие у неё были соски, так перекатывались на языке, что меня трясло от возбуждения. А когда я спустился к сосредоточию женственности, стянул простые, хлопчатобумажные трусики, зарылся в нежные складочки и опьянел от её запаха, от её одуряющего вкуса, от её невинности, стеснительно подрагивающей на моём языке. Никогда раньше не делал этого, а тут накрыло, да так, что не мог остановиться.

Оленька стонала, выгибалась, то пыталась сжать ноги, то расставляла их широко, а потом забилась в оргазме, поскуливая и царапая мне шею. Меня выворачивало от нетерпения оказаться в ней, сдавливало яйца, когда водил головкой по влажной киске, скручивало, когда не спеша проникал внутрь, колбасило, когда резко подался вперёд и заполнил собой полностью.

Оля только ойкнула, напряглась, закусила зубками губу и закрыла глаза, потихоньку расслабляясь. А дальше я оказался в раю, скользя в убийственной тесноте, сжимающей до томительной боли, выплёскивая своё семя, рыча и метя свою женщину.

Ночь я провёл у неё, а затем следующую ночь, а за ней ещё и ещё. Через месяц Ольку затошнило, пропал аппетит, а тест показал две полоски. Я настолько растворился в ней, что совсем забыл о предохранении, привыкнув оставлять эти проблемы на решение предыдущих баб. Но те были просвещённые, а Оля совсем неопытная, неискушённая.

Что я испытал тогда? Страх. Второй курс, полная материальная зависимость от отца, всего двадцать один год. Что делать? Как из этого выбираться? Ну зачем мне такая обуза и так не вовремя? Ладно лет через пять-шесть, когда будет хорошая работа по блату, своё жильё отдельное, появится желание делиться с женой, с ребёнком. Но сейчас…

Я даже решил уговорить Олю на аборт, пока врач не сказал страшную вещь. Возможное бесплодие после прерывания из-за конфликта резус-фактора. Оленька смотрела на меня своими оленьими глазами, сдерживала слёзы, вгрызалась в костяшку указательного пальца и ждала… Я не смог поднять неприятную тему, обнял, вдавил в себя и прошептал:

– Нам нужно пожениться. У малыша должна быть полная семья.

Глава 3

– Ты совсем охренел?! Какое жениться?! Она никто, сиротка из детдома, нищенка с помойки! Она даже не татарка! – орал отец, побагровев и дыша, словно паровоз. – Отправь на аборт и выброси за пределы города, чтобы эта подстилка больше не смела появляться на глаза!

– Она не подстилка, и аборт мы делать не будем! – крикнул в ответ, показывая отцу, что не только он умеет плеваться огнём, что я тоже Карамышев, а не жопа с языком. – Я женюсь на ней, даже если тебя это не устраивает!

– Пойдёшь против моей воли?! – взорвался, задыхаясь. – Не боишься остаться на улице?!

Такой поворот я предполагал, поэтому пробил возможность ночной подработки. Времена были непростые, но друзья обещали помочь. Сейчас стало модно работать вышибалой в ночных клубах, возникающих в промышленных зонах. Деньги не очень большие, но на продукты, одежду и ремонт в комнатушке хватит. С тех пор как я практически перебрался в коммуналку, соседи присмирели, предпочитая бухать у друзей-собутыльников, а не тащить эту грязь в дом. Так что ничего, прорвёмся.

– Не боюсь, – процедил сквозь зубы и пошёл собирать оставшиеся вещи.

– Айдарчик, мальчик мой, послушай папу, – висла мама на руках, рыдая в голос. – Ну зачем тебе так рано вешать на себя обязательства? Папа прав. Не ломай себе жизнь. Ты же пропадёшь.

– Не пропаду, мам. Всё будет хорошо. Я справлюсь.

Чмокнул её в макушку, отодрал от рубашки и вышел в новую, взрослую жизнь, громко хлопнув дверью. Отец сдержал слово, отлучив меня от семьи. Матери не разрешил со мной общаться, перекрыл оплату института, поменял замки на моей бывшей квартире.

Началось выживание, а для меня, привыкшего к роскоши и нескончаемому потоку денег, серьёзное испытание. Олю пришлось отлучить от швабры и грязного ведра в магазине, так как чувствовала она себя плохо, а на девятой неделе вообще легла в больницу с угрозой выкидыша. Кажется, она стала ещё худее, бледнее и прозрачнее. Из-за тёмных кругов глаза казались на пол-лица, об ключицы можно было порезаться, ножки стали тоньше моих рук, а нескончаемая тошнота вытягивала последние силы. Но она всё равно улыбалась, увидев меня, и преданно прижималась, как будто я являюсь её центром вселенной.

Уставал до чёртиков. Днём институт, подготовка к зачётам между парами, после – забежать в больницу, привезти чего-нибудь вкусненького и обнять Оленьку, пару часов сна перед работой, а ночью выбивание дури из зажравшихся клиентов, потерявшихся в деньгах, алкоголе и наркоте.

Говорят, что быт и трудности разрушают любовь, охлаждают страсть, притупляют чувства. Хрень полная. Если они есть – их ничего не разрушит. Выходя из палаты после живительного глотка её губ, у меня открывалось второе дыхание, за спиной раскрывались крылья, и я с новыми силами вгрызался в выживание.

Из-за Олиного самочувствия пришлось отложить поход в ЗАГС, а когда её, наконец, выпустили из больницы, очередь была на четыре месяца вперёд. Никакие справки из поликлиники, ни наши слёзные уговоры не смогли пробить нам окошко поближе. Создавалось ощущение, что вмешался отец, оттягивая роспись взбунтовавшегося сына. В нескольких ЗАГСах, услышав фамилию Карамышев, регистраторы делали каменное лицо и предлагали выбрать дату после пятнадцатого апреля.

С возвращением Оленьки я перестал жрать пельмени, которые уже лезли из ушей. Моя девочка баловала меня домашней едой и пышной выпечкой, собирая с собой на работу кульки с пирожками. Очень уважал её пирожки Демид, мой напарник, говорил, что такую хозяюшку нужно держать крепко и не выпускать из постели. А я и не выпускал, заставлял каждую свободную минуту дрожать от удовольствия. Мне было проще отказаться от сна, чем от близости с ней. И Оля отдавалась мне полностью в такие моменты, раскрывалась для меня, стирала грани дозволенного, переставала стесняться и стыдиться нашего разнообразия. Единственное, что пришлось отложить на потом, так это жёсткий секс, поэтому я будто окутывал её ванилью и розовыми облаками.