Маргарита Климова – Полюби меня такой (страница 11)

Это последнее, что я помню от этого дня. Утром просыпаюсь в одной кровати с отцом раздетый и укрытый одеялом. С трудом поворачиваю чугунную голову и нахожу на тумбочке стакан с водой и таблетку от похмелья.

Марина

Общими усилиями раздеваем два храпящих тела. Ох, и хреново им завтра будет. Остаюсь ночевать у мамы. Не хочу спать в пустой квартире. Без Джейка там стало одиноко.

— Видно разговор с америкосами не заладился, — мама хмурится и печально смотрит на меня.

— Как думаешь, они смогут помешать свадьбе? — с надеждой на успокоение смотрю на неё.

— Уверенна, будут пытаться, — обнимает меня и гладит по спине. — Макс не даст вас обижать. Порвёт на британский флаг.

— Спасибо, мам, — обнимаю её в ответ.

— За что? — слышу, что улыбается.

— За то, что ты есть у нас, — улыбаюсь в ответ.

— Чем кончилась ваша ссора? — садиться за стол и берёт печеньку.

— Русская медведица оказалась сильнее американского гризли, — наливаю в чашки чай.

— Эти увальни никогда не могут устоять против русской силы, — смеётся, подвигая чашку к себе.

Поболтав о насущном, кормим своих малышей и расходимся спать. Долго ворочаюсь, не могу найти места. Не хватает тёплого тела сзади, крепкой руки на животе, горячего дыхания в затылок, ставших привычными ласок и бурного секса, оставляющего слабость. Мысли крутятся вокруг отношения его американских родственников ко мне. Что-же надо было ему сказать, чтоб они на пару с Максом так накачались? В груди защемило от страха. А вдруг они помешают, найдут причины отговорить? Что мне тогда делать? Как жить без него?

Не сумев заснуть, беру телефон и в мировой паутине ищу информацию о его семье. Много грязи в момент развода, выискивание любого дерьма, связанного с этой семьёй. Грязные заголовки статей: «Максим Орлов — крупный бизнесмен бросил семью ради русской проститутки», «Свадебный танец на инвалидном кресле», «Что останется сыну Максима Орлова, после развода», и так далее. Представляю, что там напишут после нашей свадьбы. Не поеду в страну гнилой прессы. Помучавшись ещё немного, проваливаюсь в бессмысленную муть.

Мне сниться холодная, сырая серость, продирающая до костей. Я в ней одна, мечусь напуганная до чёртиков. Сквозь туман проглядываю силуэт, кричу, бросаюсь к нему как к спасительному маяку. Движения даются с трудом, ноги раздвигают кисель из сизых сгустков. Я падаю, ползу, зову Джейка. Вокруг глухая тишина, давящая на уши. Громкий выстрел, разрезает это кошмар. Резкая боль в груди. Смотрю со стороны на расползающееся кровавое пятно, перекошенное непониманием лицо. Пытаюсь закричать, и только тишина из открытого рта, да кровь, стекающая струйкой.

Просыпаюсь, оглядываюсь по сторонам, и снова сырая серость с густым туманом, громкий выстрел и кровь, текущая из груди и рта, пропитавшая всё вокруг. Я падаю и просыпаюсь. Как день сурка по новому кругу.

Просыпаюсь утром разбитая, с больной головой. Ощупываю грудь трясущимися руками и облегчённо вздыхаю. Сон. Всего лишь сон.

Глава 10

Джейк.

Утреннее похмелье, это жопа. А утреннее похмелье с частичной потерей памяти — жопа вдвойне. Остаётся надеяться, что поведение на пьяный бубен не выходило за рамки приличия, и краснеть придётся только за демарш на четвереньках. Растворив таблетку в стакане, выпиваю залпом, передёргиваясь всем телом. Ну и гадость. Бужу отца для моральной поддержки, растворив его гадкую таблетку и подсовывая шипучий стакан к лицу. Перегаром воняет, пиздец. Стыдно выйти и посмотреть на наших женщин.

Отец со стоном отрывает голову от подушки, дрожащей рукой хватает стакан и с громким бульканьем заливает в утробу.

— Чтобы я ещё раз так нажрался? — хрипит, вытирая губы. — Кранты нам с тобой, сынок. Даша в гневе… страшно в общем. Она, когда орёт, волосы на всём теле дыбом встают, и тошнота к горлу подступает. А потом игнорит весь день и смотрит с укором. От этого всё ломить начинает.

— А если цветы, конфеты или безделушки из ювелирки? — пытаюсь как-то шевелить мозгами, чем вызываю ещё большую боль.

— Не прокатит, — качает головой, зарываясь пятернёй в волосы. — Принимает только физическим трудом. Была-бы весна, отправились мы с тобой на дачу к свекрови землю пахать. Ладно. Чего отсиживаться? Пойдём в душ и на плаху.

Крадёмся в ванные комнаты, а у самих поджилки трясутся. С кухни раздаётся шум и судя по голосам, именно там происходит ведьминский шабаш. Так и хочется вместо душа на выход бежать и лопатами снег у подъезда чистить, пока ведьмы не подобреют.

Постояв минут тридцать под контрастными струями, прихожу немного в норму. Тошнота отошла, хотя по словам отца — временно, дрожь в теле пропала, скорее всего тоже временно. Осталась слабость и зверский аппетит. Да. И стояк остался. Не берёт его утреннее похмелье.

На кухню идём с низко опущенными головами. Криков ещё нет, а волосы дыбом уже встают. Толкаю отца вперёд. Пускай принимает первый удар от своей злой жены, а меня может по касательной только заденет.

— Ой! Надо-же! Америкосы с похмелюги повылазили! Рожи опухшие, губы синие! — восклицает Дарья. — Чего глаза наглые попрятали и булки сжали?! Не собираюсь я скандал закатывать! Быстро за стол и лечимся!

Лечит Дарья отменно. Пельмени с бульоном, приправленные маслом, перцем и сметаной. С первой ложки расплываюсь от удовольствия. Со второй рискую поднять глаза на Маришку, боясь узреть гнев. Она сидит, ковыряется в каше и улыбается. Отлегло. Волосы улеглись обратно, желудок радостно приветствует пельмени, слабость отступает. Готов к физическому труду. Готов от облегчения ехать к свекрови прям сейчас пахать. Кстати со свекровью я ещё не знаком. Надо до свадьбы с родственными медведями познакомиться, водку пить не буду, а на балалайке сыграю, если смогу.

Рина ставит перед нами чашки с ароматным кофе, а я как дурак зависаю, мечтая оказаться с ней наедине. Накатывает жуткая жажда пить её стоны, вдавливая в стену и врываясь на всю длину. С трудом пересиживаю пол дня до обеда, борясь с дискомфортом в штанах. Алёшка, мелкий террорист решивший, что щенки ему надоели, елозит по моим коленям, причиняя тупую боль. Сквозь зубы улыбаюсь и строю план, как буду мстить его мамаше за психологическую травму. Как только план дошёл до головки члена, упирающегося в горло, мама медведица зовёт всех обедать.

Восприятию обеда мешает ломота в яйца и болезненное трение члена о твёрдый шов на джинсах. Я пропустил только ночь, а ощущение, что месяц не имел свою малышку.

— Рин. Давай Лёшку здесь уложим спать, — подталкиваю их к детской.

— Зачем? У него есть своя комната, — делает вид, что не понимает намёков.

— Затем что, если мы не уединимся через десять минут, меня разорвёт, — шепчу ей в ухо. — А следом я разорву тебя. При всех.

Похоже до малой медведице дошло. Уложив сына за рекордные семь минут, спешно возвращается на кухню, где оказывается в моих руках. Перекинув как мешок через плечо, вылетаю из квартиры и несусь на два пролёта вниз. Замок поддаётся не сразу, сказывается напряжение и нервность в руках. Справившись с дверью, сдираю с Рины легинсы, оголяя попку, которой собираюсь пользоваться как минимум час. Но сначала требуется облегчит состояние гениталий и утолить зверский голод, а попка для этого подходит слабо.

Не снимая с плеча, избавляюсь от её нижней одежды полностью, не обращая внимание на какие-то слабые претензии к неудобству. Прохожусь свободной рукой между ягодиц, слегка, но показательно надавливая пальцами на тугое колечко.

— Сейчас я прижму тебя к стене и буду трахать на весу в киску, — засовываю палец в увлажнившуюся щёлочку и возвращаюсь к колечку, медленно раздвигая. — Потом поставлю тебя на четвереньки, привяжу к кровати и буду мстить твое попке.

— За что мстить? — с придыханием спрашивает Рина.

— Как за что? — проталкиваю палец дальше, вырывая стон. — За то, что три часа крутила перед моим носом своей шикарной задницей, обтянутой эластичной тканью.

Стянув Рину с плеча, ставлю на пол только для того, чтобы избавиться от футболки и расстегнуть ширинку. Подхватываю под попу, прижимая спиной к стене, и резко вхожу по самые яйца, замерев и приводя дыхание в норму. Горячая, мокрая киска обволакивает член, сжимаясь и пульсируя от возбуждения. От этого ощущения кончу, даже если не буду двигаться. Готов врасти и пожизненно так ходить.

Но голод берёт своё. Движение бёдрами назад до головки, оставшейся в тепле и резкая подача вперёд, выбивающая громкий стон. А дальше не остановиться. Вбиваюсь, как в последний раз, разрывая и собирая обратно. Последней каплей служит судорожное сжатие члена, и я срываюсь до звериного состояния, берущего свою самку. Кончая, вгрызаюсь в плечо, помечая свою собственность. Несу обмякшую Рину в спальню и опускаю на кровать.

— Давай малышка. Порадуй покорностью своего дракона. Колено-локтевая поза попкой с краю. Лбом упрись в кровать и не подглядывай. Любопытство карается болью.

Оставляю свою жертву в ожидании и иду за орудиями пыток. Приобрёл заранее игрушки и запрятал по всей квартире. Пять минут, и я привязываю малышку. Вытянув руки, натягиваю верёвку, цепляя её за ножки.

— Умница. Послушная девочка, — обхожу кровать, перемещаясь к виду сзади. — За это дам тебе кончить. А если вместо стонов услышу своё имя, дам кончить два раза.