Маргарита Кирова – Золотая клетка для души (страница 5)

– Белые плащи были у вас.

– Были.

– И ты пришла не за советом. Ты пришла за разрешением сделать глупость.

Лиора опустилась на табурет у печи.

– Если они тронут Миру, я спою не ту песнь.

Рена долго молчала. В соседней комнате вода успела закипеть и стихнуть.

– Знаешь, почему Истинную Песнь запретили всем, а не только бедным дурочкам с горячей кровью?

– Потому что ею можно вернуть мертвого.

– Нет. Потому что ею можно не дать мертвому уйти.

Лиора сжала пальцы.

– Какая разница, если человек вернется?

– Огромная. Возвращение бывает милостью. Удержание всегда клетка. Мир сходит с ума не от смерти, девочка. Мир сходит с ума, когда живые решают, что имеют право не отпускать.

Лиора услышала слова. Поняла их. И все равно видела перед собой только Миру в белом квадрате дверного света.

Рена вздохнула и сунула ей в ладонь серебряную иглу.

– Возьми. Если услышишь под землей не шепот, а зов по имени, уколись до крови. Боль возвращает мысли на место.

– Думаешь, это уже началось?

– Я думаю, Вейр слишком долго притворялся спокойным.

– Это не ответ.

– Зато честнее, чем утешение.

Лиора спрятала иглу.

Когда она вернулась домой, Мира спала у стены, свернувшись на боку. Красный платок лежал на спинке стула, яркий даже в полумраке.

Лиора села рядом и долго смотрела, как сестра дышит.

Завтра они могли еще быть вместе.

Послезавтра – тоже.

А потом наступит Солнечный Сбор.

И все слова вроде «может быть» и «обойдется» станут такой же дешевой ложью, как храмовые ленты на бедных улицах.

Глава 5. Накануне Сбора

Следующие два дня город натягивал на себя праздничную кожу. На фасадах растягивали золотые полотнища, булочники лепили на корки хлебов лучистые знаки, на верхнем рынке продавали дешевые зеркальца в форме солнца, как будто отражение могло защитить от беды. Лиора смотрела на это с тем же чувством, с каким смотрят на красивый саван: ткань дорогая, шов ровный, а под ней все равно лежит мертвец.

Она пыталась уговорить Миру уехать ночью. Предлагала продать материнский гребень, занять у Нейма, уйти пешком к северной переправе, затеряться в караванах. Мира каждый раз соглашалась ровно до того мгновения, когда нужно было собирать вещи. Потом находила причину остаться: то у пекаря заказ на три дня вперед, то у соседской старухи жар, то дождь слишком сильный для дороги. Лиора понимала истинную причину и злилась на нее еще больше, потому что сама была бы такой же. Бедные слишком хорошо знают цену побегу: за ним почти всегда следует голод.

В ночь перед Сбором Лиоре приснилась мать. Она стояла на берегу черной воды в том платье, в котором ее хоронили, и не оборачивалась. По обычаю сны о мертвых нельзя окликать, но Лиора все равно позвала. Мать не ответила. Зато над водой прокатился тяжелый низкий звук, будто где-то далеко ударили в бронзовый колокол под землей. Проснулась она на собственном крике.

Мира сидела у ее постели, уже одетая, с лампой в руке. – Опять кошмар?

– Да.

– Про маму?

Лиора кивнула. В детстве они боялись разных вещей: Мира – темноты под кроватью, Лиора – тишины после молитв. Потом выросли, и страхи упростились. Теперь они обе боялись потерять друг друга и делали вид, что этого слишком мало, чтобы перестать жить спокойно.

– Если завтра будет что-то не так, – сказала Лиора, – беги. Не ко мне, не домой. Просто беги.

– А ты?

– Я найду тебя.

Мира долго смотрела на нее в желтом свете лампы. – Знаешь, что хуже всего? Я тебе верю. Даже когда ты обещаешь невозможное.

Утром над Вейром встало слишком ясное солнце. Город любил такие утра: на чистом свете все кажется честнее, чем есть. На площади уже собирались люди – сначала бедные кварталы, потом мастеровые, потом купцы и городская стража. Служители в белом двигались сквозь толпу, как кости в молоке. На центральном помосте стояла огромная золотая чаша для благословенной воды, а позади под белой тканью угадывалось что-то высокое, округлое, слишком тяжелое для обычной храмовой утвари.

– Что там? – прошептала Мира.

Лиора смотрела на накрытую тканью форму и чувствовала, как за грудиной сжимается ледяная рука. – Ничего хорошего.

Людей выстраивали по кварталам. Когда служитель проходил рядом с ними, воздух становился сухим, будто из него вытягивали всякую сырость, всякое дыхание. На помост поднялся настоятель Вейра, рядом с ним – высокий человек в бело-золотом плаще, которого Лиора прежде не видела. Лицо у него было тонкое, красивое и почти доброжелательное. Именно такие лица чаще всего оказываются на иконах. И на монетах. И в чужих кошмарах.

– Во имя Солнца, очищающего путь живых и просветляющего покой мертвых, – начал он, и площадь ответила привычным гулом молитвы. – Сегодня мы возвратим этому городу память о благом порядке.

При слове «порядок» Лиора рефлекторно взяла Миру за запястье. Сестра чуть сжала пальцы в ответ. Это был их детский знак: я здесь. Пока я здесь.

Потом белая ткань упала.

Под ней оказался колокол. Не церковный, не башенный – слишком гладкий, слишком темный, будто его отливали из застывшей крови, а потом покрыли слоем золота. По ободу бежали письмена, от которых у Лиоры заныло в зубах. Ни один храм Вейра не владел такой вещью. Ни один честный храм не стал бы показывать ее бедным, если бы не хотел произвести впечатление, похожее на ужас.

И под этим ужасом, тонко, почти неуловимо, Лиора услышала чужой плач. Не из толпы. Изнутри металла.

Глава 6. Солнечный Сбор

Когда колокол ударил впервые, никто вокруг не услышал того, что услышала Лиора. Для толпы это был просто низкий красивый звук, как обещание сильной власти. Для нее – сдавленный хор голосов, прижатых друг к другу в темноте. Мира тоже вздрогнула, но, кажется, от вибрации камня под ногами, а не от плача внутри металла.

Служители начали выводить на помост по одному тех, чьи имена были отмечены на табличках. Старикам давали глоток воды из золотой чаши и отпускали. Молодым женщинам касались лба солнечным жезлом, шептали что-то писарям и велели ждать. Двоих мальчиков лет десяти отвели к правой лестнице и не вернули. Толпа делала вид, что этого не заметила. Толпа всегда первой учится сотрудничать со страхом.

Когда прозвучало имя Миры Арден, Лиора почувствовала, как мир вокруг внезапно становится слишком четким. В такие мгновения человек перестает верить в случай. Все детали делаются доказательствами: скрип ремня на соседнем плаще, красная нитка на рукаве писаря, грязь на башмаке стражника. Все это будто складывается в приговор, который давно был написан, а ты только сейчас научилась читать.

Мира поднялась на помост, не оглядываясь. Лиора знала ее походку: так сестра шла к прилавку, так спускалась к морю, так выносила последний хлеб соседям после шторма. Ничего героического. Просто человек идет туда, куда не хочет, но не желает показывать страха чужим.

Высокий мужчина в бело-золотом плаще посмотрел на нее почти ласково. – Чистый отклик, – произнес он. – Посмотрите, как свет слушает эту кровь.

Служитель коснулся лба Миры жезлом. Ничего не произошло. Потом он повернул ладонь к колоколу и произнес фразу на древнем храмовом языке, от которого Лиоре стало муторно. Металл ответил тягучим стоном. Над толпой пронесся жаркий ветер. Мира побледнела и схватилась за грудь, как будто под ребра ей вогнали крюк.

– Прекратите, – сказала Лиора сначала тихо.

Никто не отреагировал.

– Прекратите! – крикнула она уже так, что ближайшие люди отшатнулись.

Служители обернулись. Высокий мужчина смотрел прямо на нее. В его взгляде не было удивления – только узнавание. Именно это испугало сильнее всего. Как будто он уже ждал ее голос.

Мира рухнула на колени. Из ее рта не вырвался ни крик, ни стон – только короткий выдох, как если бы из тела выдернули что-то важнее воздуха. Лиора бросилась к помосту, но стража уже сомкнулась перед лестницей. Она ударила первого под руку, второго – плечом, услышала ругательства, увидела, как кто-то замахивается древком. И тогда из самой глубины ее горла поднялась нота, которую Рена запрещала ей даже помнить.

Она не была громкой. Напротив – тонкой, почти прозрачной. Но мир от нее треснул. На миг Лиора увидела площадь сразу в двух видах: обычную, солнечную, и вторую – серую, как пепел, где от людей тянулись полупрозрачные тени, а над колоколом зияла черная воронка. Из нее в металл втягивало светлую, судорожно сопротивляющуюся фигуру. Душу Миры.

– Нет! – Лиора сама не поняла, к кому это было обращено: к людям, к богам, к самой смерти.

Нота сорвалась в песнь. Стражников отшвырнуло, как соломенных. Священник на помосте зажал уши и упал. Колокол загудел в ответ – не от страха, а будто от жадности. Лиора взлетела по ступеням и успела схватить Миру за руку. Плоть была теплой. Пульс – рваный. Но на другом слое мира пальцы сестры уже становились прозрачными.

Высокий мужчина шагнул к ним без спешки. – Так вот где спрятали голос, – сказал он очень тихо, и Лиора поняла, что слышит только она. – Как любопытно.

Потом он приложил ладонь к краю колокола. Звон стал невыносимым. Лиору отбросило. Она ударилась спиной о ступени и увидела, как тело Миры обмякает на руках служителей, а ее душа исчезает в металле, будто провалившись в расплавленное золото.

Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то уже бежал с площади. Лиора поднялась на четвереньки и поползла к сестре, пока двое стражников не прижали ее к камню. Она кусалась, била ногами, рвала горло, но Миру уже уносили за белые занавеси помоста. И самое страшное было не это. Самое страшное – Лиора не чувствовала, что та умерла. Смерть всегда оставляла след, холодный и ясный. Здесь было другое: как будто миру не дали закончить движение.