Маргарита Кирова – Золотая клетка для души (страница 4)
На следующий день они поднялись на холм за кладбищем. Там росла жесткая морская трава, а город снизу казался маленьким и удобным для чужой ладони. Мира принесла старую книжицу песен матери. Страницы распухли от сырости, половина строк расплылась, но несколько мелодий уцелели.
Они пели вполголоса. Сначала вместе, потом по очереди.
У Миры голос был светлее. Выше. В нем было то, что храмовые люди назвали бы чистотой, а Лиора – бедой. Такой голос хотелось слушать. Такой голос хотелось забрать себе.
– Когда-нибудь, – сказала Мира, закрывая книжицу, – я открою пекарню и Дом Проводов в одном дворе. Хлеб для живых, песни для мертвых. Все честно.
– Мир не любит честность.
– Тогда украдем немного честности себе.
Лиора рассмеялась. По-настоящему. В первый раз за много дней.
Когда они вернулись домой, на крыше напротив сидела Рена и курила свои горькие травы. Старуха спустилась медленно, посмотрела на Миру, потом на красный платок.
– Сними завтра.
– Почему? Он мне не идет?
– Слишком идет.
Мира обиделась. Лиора – нет.
Она видела лицо Рены. Так смотрят люди, которые узнают беду по мелочам: яркой ткани, слишком ясному смеху, внезапно притихшим чайкам.
Перед сном Мира легла головой к стене, Лиора – ближе к окну. Так было с детства. Одна будто берегла дом изнутри, другая – снаружи.
– Если мне когда-нибудь придется выбирать между красивой жизнью и жизнью с тобой, – сказала Мира в темноту, – я выберу вторую. И даже ныть не буду.
– Не говори так, будто кто-то уже ставит нас к стене.
– Ты сама всех постоянно ставишь к стене в голове.
– Спи.
Мира тихо засмеялась и вскоре уснула.
А Лиора лежала с открытыми глазами и слушала дождь. Ей казалось, что мир действительно только этим и занят: расставляет людей по местам, считает их цену и однажды приходит за теми, кто любит слишком открыто.
Глава 4. Белые плащи
Когда в дверь постучали, Мира как раз резала черствый хлеб.
Стук был не соседский. Соседи стучали локтем, кулаком, иногда ногой, если руки заняты ведром или чужим ребенком. Этот стук был ровный. Вежливый. Уверенный.
Лиора встала первой.
– Не открывай, – сказала Мира.
Поздно. Они обе уже знали, кто там.
Дом Арденов стоял на узкой улице у канатчиков, между бондарной мастерской и лавкой, где рыбу сушили под потолком. Стекла вечно были мутными от соли. Пол скрипел в трех местах. Печь дымила, когда ветер дул с моря. Лиора любила этот дом не за уют. За упрямство. Он держался, как держались они.
За порогом стояли двое служителей в белом и женщина-писарь с ларцем табличек. Чистые лица. Чистые рукава. Чистые руки. Люди, которые никогда не смывают с пола чужую кровь, но легко решают, кому ее проливать.
– По повелению солнечной канцелярии проводится сверка домовых списков, – сказал старший. – Назовите имена проживающих.
– Вы и без меня их знаете, раз пришли с табличками.
– Назовите.
Мира тихо выдохнула за спиной. Лиора назвала.
– Лиора Арден, плакальщица, – повторил служитель. – Мира Арден, помощница в пекарне Нейма. Возраст. Род занятий. Мужей нет. Детей нет. Наследства нет.
Каждое «нет» звучало как галочка рядом с будущей бедой.
Писарь раскрыла табличку шире, и Лиора увидела под свежей строкой старую. Полустертую, но понятную: имя матери, пометка о голосе и солнечный знак напротив рода Арденов.
Значит, они знали давно.
Не пришли случайно. Не ошиблись дверью. Не просто перепись.
– Мира Арден, подойдите к свету, – сказал старший.
– Зачем? – спросила Лиора.
– Сверка.
– Глаза тоже в списке?
Второй служитель положил ладонь на жезл. Не вынул. Просто напомнил, что может.
Мира подошла сама. Медленно, с тем ленивым достоинством, от которого Лиоре всегда хотелось схватить ее и спрятать. Сестра умела выглядеть так, будто это она делает одолжение миру. Красивое качество. И очень опасное.
Служитель поднял ее подбородок двумя пальцами.
Лиора сделала шаг.
– Не надо, – тихо сказала Мира, не глядя на нее.
Писарь отметила что-то на табличке.
– Чистый взгляд. Низкая телесная скверна. Возможен сильный отклик на солнечное присутствие.
– Переведите, – сказала Лиора.
Старший посмотрел на нее впервые по-настоящему. С интересом. Будто заметил не человека, а нож на столе.
– Ваша сестра может быть приглашена к общему благословению во время Солнечного Сбора, если храмовый совет сочтет это нужным. Для добропорядочной семьи это честь.
– Мы не просили чести.
– Бедность, полагаю, тоже не просили. Однако живете.
Мира дернулась. Лиора успела поймать ее за рукав.
Нет. Не сейчас.
Служители оставили на столе запечатанный знак вызова и ушли так же аккуратно, как вошли. В комнате после них стало тесно, хотя людей убавилось. Воздух испортился – как после открытого гроба.
Мира сломала печать первой.
– Центральная площадь. Третий звон. Всем гражданам низового квартала прибыть для благословения и переписи дара. Видишь? Переписи. Не казни.
– Они не пишут «казнь» на приглашениях.
– Лио.
– Что?
– Я боюсь, когда ты так говоришь.
Лиора посмотрела на нее. Вот теперь Мира испугалась. Не во время осмотра. Не под пальцами служителя. А сейчас, когда в доме остались только они и бумага с солнечной печатью.
– Я тоже, – сказала Лиора.
Вечером она поднялась к Рене, старой плакальщице, жившей над Домом Проводов. Та почти ослепла, зато слышала шаги лучше зрячих. Лиора еще не вошла, а Рена уже сказала: