Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 9)

– Какой?

Ллиэна не ответила.

Она просунула тонкую руку сквозь прутья решётки и положила свою ладонь Нике на колено поверх плаща Кассиэля.

Ладонь была холодная.

– Я тебе помогу, – сказала Ллиэна. – Пока я ещё здесь. Если завтра меня заберут на допрос и я больше не вернусь – постарайся запомнить то, что я тебе сейчас расскажу. Особенно – что говорить, а что не говорить, когда тебя поведут на торги.

– Хорошо, – прошептала Ника.

И в эту ночь – первую ночь в чужом мире – Ника Соколова, бывший логопед из московской районной поликлиники, сидела на холодном настиле в подземелье, держала за руку зелёноволосую лесную лазутчицу через железные прутья и слушала шёпотом первые правила того, как выжить в Высоком Доме.

Она ещё не знала, что у неё на ладонях, под чёрной плёнкой засохшей чужой крови, уже начинает просыпаться золотой свет.

ГЛАВА 5. ПЕРВАЯ КРОВЬ, ПЕРВЫЙ СВЕТ

Допрос начался утром.

Ника спала плохо.

Не то чтобы спала вообще – она проваливалась в короткие, рваные обморочные сны, в которых её то опять вытаскивали через Завесу, только обратно, на её собственную кухню, где капал кран; то снова стояла в зале перед Вэйроном; то почему-то была с мамой в очереди в Сбербанк, и мама спрашивала: «Ты суп ела?», а Ника не могла ответить, потому что во рту у неё была кровь.

В одну из таких пауз между снами она проснулась от шагов.

Шаги были тяжёлые. Два человека. Может, три. Они спускались по лестнице.

Ника медленно села. Сердце забилось у неё в горле. Она подтянула плащ под подбородок, как одеяло. Посмотрела на соседнюю камеру.

Ллиэна уже не спала.

Она сидела на краю своего настила, спина ровная, руки сложены на коленях. Лицо у неё было такое, какого Ника у живого человека никогда раньше не видела. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое – спокойное, аккуратное приготовление. Так, наверное, готовятся к смерти те, кому уже несколько раз случалось.

Она повернула голову к Нике.

– За мной идут, – сказала Ллиэна одними губами.

– Как ты узнала?

– Я слышу шаги. Левый чуть тяжелее правого. Это Тарок, старший дознавателя. Он всегда идёт за теми, кого ведут на первый круг.

– Что такое «первый круг»?

– Это когда тебя ещё спрашивают, прежде чем начать делать с тобой то, после чего ответов уже не остаётся.

Ника подалась к решётке.

– Ллиэна. Ллиэна, послушай меня.

– Послушай ты меня, – перебила её эльфийка шёпотом, но торопливо. – Сейчас у нас минуты. Слушай. Тебе нельзя в Карн-Дур. Слышишь меня? Нельзя. Если они тебя посадят в караван – даже если Кассиэль будет там, даже если он с тобой будет вежлив, – ты до юга не доедешь как Ника. Не в смысле «не доедешь живой». В смысле – не доедешь собой. Они умеют ломать в дороге.

– Я… я не знаю, что мне делать.

– Запоминай. Если будет шанс – беги. Если шанса не будет – провоцируй Аэлинора. Не Вэйрона, Вэйрон сломает тебя ради удовольствия. Аэлинор сломает только ради дела. Если у Аэлинора появится дело, в котором ты ему полезнее живая и при имени, чем на торгах, – он передумает. Поняла?

– Какое дело? – прошептала Ника.

– Я не знаю, какое. Знаю только, что ты странная. Я смотрела на тебя всю ночь. От тебя пахнет тем, чем не пахнет от людей. Я не понимаю, что это, но это есть. Если в тебе это есть – рано или поздно это покажется. Когда покажется – пусть это покажется Аэлинору, а не Вэйрону. Понимаешь разницу?

Шаги приближались.

– Понимаю, – прошептала Ника. – А Кассиэль?

Ллиэна на миг замерла.

– Кассиэль, – повторила она. – Чёрноволосый? Бастард?

– Да.

– Откуда ты знаешь его имя? Он сам сказал?

– Да.

Ллиэна не ответила сразу.

Потом сказала почти без голоса:

– Любопытно. Бастарды Серебряного Дома обычно не говорят пленным своих имён. Очень любопытно. – Она подняла на Нику зелёные глаза. – Если что – он не самый худший вариант. Но и не самый безопасный. Бастард, который заступается, – это всегда бастард, у которого есть свои планы. Помни это.

Шаги были уже у двери.

– Ллиэна…

– Дай руку.

Ника просунула руку сквозь прутья. Ллиэна сжала её ладонь. Сжала сильно, по-мужски, как сжимают руку перед боем.

– Если меня не вернут, – сказала она, – поищи в моём углу. Под третьим камнем от стены, отсчитай от настила. Я там спрятала кое-что. Это не оружие. Это знак. Если ты когда-нибудь выйдешь к Сердцевине – покажи его любому Зелёному. Тебя проведут к Королеве. Скажешь, что от Ллиэны из дома Долгой Воды. Скажешь, что я держалась.

– Я скажу.

– Скажи громко. Чтобы все слышали.

– Скажу громко.

Дверь подземелья наверху открылась. Шаги загудели по лестнице.

Ллиэна разжала руку.

– Иди спать дальше, – сказала она громко, поворачиваясь к стене. – Хватит на меня смотреть.

Через минуту в коридоре появились трое.

Двое в кожаных доспехах, с короткими прямыми клинками на поясе. И один без доспеха, в простой серой одежде, лысый, с большими сильными руками. Тот, у кого был «левый чуть тяжелее правого». Тарок.

Тарок открыл решётку Ллиэны без единого слова.

Ллиэна встала сама. Сама протянула вперёд запястья. Один из стражей надел ей на руки тонкую цепочку – не для того, чтобы удержать (она бы и без цепочки никуда не делась), а для протокола.

Они увели её.

Когда железная дверь наверху захлопнулась, в подземелье снова стало беззвучно.

Ника сидела, подтянув колени к груди, обняв их руками, и смотрела на пустой настил в соседней камере.

И тут, впервые за это утро, она заметила одну деталь.

У стены, рядом с тем местом, где Ллиэна показывала про «третий камень», стоял маленький глиняный горшочек с водой. Внутри плавала зелёная травинка. Какая – Ника не знала. Травинка качалась на воде туда-сюда, туда-сюда. Очень мирно. Очень бытово. Как будто кто-то ходил вечером собирать на ужин укроп.

И от этой травинки Нике стало нехорошо больше, чем от всего, что она видела в зале накануне.

Это всё – настоящее.

Не сон. Не кино. Не приключение.

Здесь действительно есть существо, у которого есть имя, мать, дом, цвет волос и зелёная травинка в воде. И сейчас это существо лысый Тарок где-то наверху начнёт планомерно ломать.

И никто не остановит.