Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 10)
Ника спрятала лицо в плащ Кассиэля и сидела так долго.
Сколько именно – она не знала. Подземелье не имело окон, не имело часов, не имело смены освещения. Факелы в коридоре горели всё тем же ровным белым светом.
В какой-то момент сверху загромыхали шаги.
Это были другие шаги. Несвязанные, спотыкающиеся. Они тащили кого-то.
Ника подняла голову.
Это была Ллиэна.
Её тащили двое – те же стражники, только Тарок теперь шёл сзади и вытирал руки о тёмную тряпку. На самой Ллиэне не осталось ничего узнаваемого, кроме зелёного цвета волос и оливковой кожи. Серая роба была разорвана сверху и снизу. На животе – длинная резаная отметина, не глубокая, но шла она от рёбер до бедра, и из неё медленно сочилась тёмная, почти чёрная кровь. На правой ноге – выше колена – кожа была обожжена. Левая рука висела как-то неправильно, кажется, в плече.
Они открыли её решётку и втащили её внутрь. Бросили на настил, как мешок. Один из стражников зачем-то расправил её косички на каменном полу – может, это было какое-то насмешливое движение, может, профессиональное, чтобы потом проще было снова брать за волосы.
Тарок постоял у решётки минуту.
– Через час – второй круг, – сказал он лениво. – Пусть отдохнёт.
И они ушли.
Когда железная дверь наверху захлопнулась, Ника поняла, что не дышала всё это время.
Она вдохнула – резко, шумно, со всхлипом.
И подползла к решётке.
– Ллиэна, – прошептала она. – Ллиэна, ты слышишь меня?
Ллиэна не отвечала.
Она дышала. Очень мелко. Слышно было это короткое влажное «хх-хх».
Ника просунула руку сквозь прутья. Дотронулась до её плеча – здорового. Плечо было холодное.
– Ллиэна, ну пожалуйста… ну Ллиэна…
И тут случилось то, о чём её предупреждали.
То, чему её никто не учил.
То, что в её собственной памяти потом останется размытым пятном.
Что-то поднялось в ней снизу. Не из живота. Не из груди. Откуда-то ещё ниже, из самого основания, из того места, которому в её мире нет имени, кроме «там, где живёт страх», – только это был не страх.
Это было горячее. Не как страх – как живая искра под кожей.
Оно поднялось по позвоночнику, прошло через шею, скатилось по плечам и вышло – да, именно вышло, – через её ладони. Не как пот. Как свет.
Ника увидела это глазами.
Её правая рука, лежавшая на плече Ллиэны через решётку, светилась.
Не вся.
Только ладонь.
Тёплым, неровным, золотисто-зелёным сиянием, как если бы за её кожей вдруг включили маленькую тусклую лампу.
Ника замерла.
Сначала она хотела отдёрнуть руку – испугаться, закричать. Но что-то её удержало. Какой-то древний инстинкт, который, как оказалось, был в ней всё это время и просто ждал, пока ему дадут поработать.
«Не убирай, – сказал этот инстинкт. – Положи. Положи всю ладонь. И вторую тоже.»
Ника медленно перевела левую руку через решётку. С трудом, потому что прутья были близко друг к другу. Дотянулась до того места, где у Ллиэны на животе шла резаная рана. Прижала ладонь к коже над раной – там, где её ещё не задело лезвие.
Из обеих её ладоней теперь шёл свет.
Не яркий, не на всё подземелье. Но тёплый.
Ника закрыла глаза.
Внутри стало странно беззвучно.
Она не молилась. Она не «направляла энергию». Она вообще не делала ничего сознательного. Она просто чувствовала, как из неё что-то перетекает – медленно, ровно, как тёплая вода из её ладоней уходит в кожу другого существа.
И в это «что-то перетекает» – на одно короткое мгновение – она поняла, что чувствует другая.
Чужая боль вошла в неё.
Через локоть. По плечу. В рёбра. В живот.
Ника охнула. Зажмурилась сильнее. Это была не её боль – она это понимала ясно – но тело отреагировало как на свою. Её собственный живот сжался. Её собственное плечо заныло. На вкус во рту появилась медь.
«Принимай, – сказал ей тот же глубокий внутренний голос. – Принимай и отпускай. Принимай и отпускай.»
Она держала ладони на Ллиэне минуты три. Или пять. Или десять. Время в подземелье больше не имело никакого отношения к секундам.
В какой-то момент свет в её ладонях стал тусклее. Потом ещё тусклее. Потом исчез совсем.
Ника открыла глаза.
Резаная рана на животе Ллиэны затянулась – не сразу до конца, она ещё была розовая, тонкая, как недавний шрам, но она была закрыта. Кровь больше не сочилась. Ожог на бедре заметно посветлел. Левое плечо Ллиэны как-то само собой вправилось – то ли в процессе, то ли просто Ника не услышала тихого щелчка.
Ллиэна открыла большие тёмно-зелёные глаза без белков.
Долго она просто смотрела на Нику.
Потом сказала шёпотом – на одном дыхании, как будто боялась, что слова услышат стены:
– Эрвэ-Нэи.
– Что?
– Эрвэ-Нэи. – Ллиэна закрыла глаза, как будто это слово причиняло ей физическую боль. – Исцеляющая. Та, что есть. У людей этого не бывает. У людей не бывает Эрвэ-Нэи. Это наше. Это лесное. Это древнее. Очень древнее.
– Я… я не знаю, что это, – прошептала Ника. – У меня этого никогда не было. У меня в моём мире нет никакой магии. Я… я даже не понимаю, как это…
– Тихо, – выдохнула Ллиэна. – Тихо. Тихо. – Она с трудом подняла здоровую руку, дотронулась до ладони Ники сквозь прутья. – Слушай меня, Ника. Слушай внимательно.
– Слушаю.
– Никому. Здесь. Никогда. Слышишь меня? Никогда никому. Ни Кассиэлю. Ни стражам. Ни себе вслух перед стенами. Если они узнают, что у тебя – это, – она показала глазами на её ладони, – тебя не повезут в Карн-Дур. Тебя оставят здесь. Они будут с тебя это снимать всю оставшуюся жизнь, до последней капли. До последнего вздоха. Понимаешь?
– Понимаю, – выдохнула Ника.
– Они уже один раз так делали. Тысячу лет назад. Тогда у них была одна Эрвэ-Нэи. Она была не человек, она была наша, но это неважно. Они держали её в башне восемьдесят лет. Она их всех чинила после битв. Когда она умерла, в её теле не было крови. Они выжали её, как тряпку. Поэтому Эрвэ-Нэи у нас больше нет. Они нас перебили, потому что любая Эрвэ-Нэи – это слишком ценный товар, чтобы оставлять её на той стороне.
В голосе Ллиэны не было трагизма. Только тяжёлая старая усталость.
– Значит, – прошептала Ника, – это никому, никогда…
– Никому. Никогда. Даже если будут пытать. Даже если будут резать у тебя на глазах кого-то. Даже если – мне или кому-то ещё. Поняла?
– Поняла.
Ллиэна попыталась улыбнуться. У неё получилось плохо.