Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 12)

Прямо там, в коридоре, на холодный камень напротив её решётки. Сел не на корточки – сел на самом деле, скрестив ноги, привалившись спиной к противоположной стене коридора. Это было совсем не похоже на лорда. Это было похоже на студента в общежитии, который пришёл к подруге, у которой не работает домофон, и устроился под её окном.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я останусь.

Между ними была решётка. Между ними был коридор. Между ними была вся эта подземная сырая ночь. И всё-таки то, что он сел, изменило что-то существенное в воздухе между ними.

– Расскажи мне, как тебя зовут полностью, – сказал он.

– Ника Соколова, – сказала она. – Дочь… ну, у нас нет «дочь того-то» в имени. Но мою маму зовут Светлана. Если по-нашему – я Ника Светлановна, наверное.

– Ника Светлановна, – повторил он. У него получилось коряво – на «вн» он чуть споткнулся, но потом выговорил. – Это «Светлановна» – это от слова, которое значит «свет»?

– Да.

– Это, – сказал он негромко, – мне будет легко запомнить.

– А тебя как зовут полностью? – спросила Ника. – В круге называли только имя.

Он замолчал на секунду.

– Кассиэль из Серебряного Дома, – сказал он. – Сын лорда Эриона, ныне покойного. Я… ну, у нас это сложно. Я не сын старшей жены, поэтому я не «такой-то Серебряный». Я просто «Кассиэль из Серебряного Дома». Это разница, которую вы у себя, возможно, не понимаете.

– У нас её тоже понимают, – сказала Ника. – Просто называется по-другому. У нас это называется «незаконнорождённый», или «внебрачный», или ещё какие-нибудь некрасивые слова. Раньше из-за этого тоже не могли наследовать.

Он внимательно посмотрел на неё.

– Раньше, – повторил он. – А сейчас, у вас, можно?

– Сейчас, у нас, в принципе всё можно. Просто наследовать… ну, у нас не наследуют дома и троны. У нас наследуют квартиры и счета в банке. И детей все рожают, как хотят. Никто никого «бастардом» не называет. Это слово почти ушло.

Кассиэль долго молчал.

Потом сказал вполголоса:

– У вас интересный мир.

– Не особенно. Просто другой.

– Это и есть «интересный».

Они снова помолчали.

В соседней камере Ллиэна тонко дышала во сне. Где-то далеко, за пределами подземелья, в Серебряной башне жил какой-то свой ночной звук – приглушённый, монотонный, не разобрать. Может быть, ветер. Может быть, что-то ещё.

– Зачем ты пришёл? – спросила Ника.

– Поговорить.

– О чём?

– О том, кто ты.

– Я уже сказала. Я Ника Соколова. Логопед. Я работала с детьми. Я ничего особенного. Я даже не сказать чтобы умная. Я просто… средняя. Я обычный человек.

– Обычный – повторил он медленно. – Хорошо. Обычный. – Он чуть наклонил голову. – Обычный человек после того, как его за час до того вытащили через Завесу, не спит с прямой спиной. Не ведёт себя в кругу Семи Свечей так, как ты вела себя позавчера. Не выдерживает оценщика, не закрывая руками лица. И – главное – не получает дважды от Багряного Лорда и не отвечает после второго удара так же ровно, как в первый раз.

Ника опустила глаза.

– Это не «обычный человек», – сказал Кассиэль. – Это не та женщина, что в твоём мире снимает платье вечером, чтобы пойти в душ.

– Откуда ты знаешь про душ?

– Я не знаю про «душ». Я знаю про вечер. Ты пришла в круг в чём-то, что носят дома. Не на улице. На тебе нет ни обуви, ни одежды, в которой выходят к чужим. Значит, ты собиралась куда-то, где раздеваются, – мыться или спать. Я предположил «мыться».

Ника невольно улыбнулась. Получилось криво. Но это была первая её улыбка за два дня, и она не сразу узнала это движение мышц лица.

– У нас это называется «душ», – сказала она. – Это когда вода сверху капает из такой штуки, и ты под ней моешься.

– Это удобно?

– Очень.

– У нас есть только бани и купальни, – сказал он. – Вода сверху из штуки – это, наверное, лучше.

Они говорили так несколько минут – о бытовых, ни к чему не обязывающих вещах. О том, как у них греют воду. О том, что у них кран не капает, потому что у них нет крана как такового. О том, что у её мамы есть собака маленькой породы по имени Шошо, которая лает на пылесос. Шошо Кассиэлю понравилась. Он спросил, что такое «пылесос». Ника объяснила. Он спросил, зачем шум, если можно подмести метёлкой. Она ответила, что у неё нет ответа.

Где-то в середине разговора Ника поняла странную вещь.

Он её отвлекал.

Сознательно.

Не для того, чтобы её усыпить. Не для того, чтобы выпытать. А для того, чтобы у неё в этой камере появилось хоть полчаса, в которые она не сидит с ужасом в груди.

Это было удивительное наблюдение. И от этого наблюдения у Ники внутри стало сразу теплее и холоднее.

Теплее – потому что это была забота. Странная, эльфийская, через решётку, в подземелье, но забота.

Холоднее – потому что: зачем?

– Кассиэль, – сказала она, и от того, что она назвала его по имени, его глаза на миг чуть сузились, – а зачем ты со мной говоришь?

– О чём именно?

– Сейчас. Это всё. Это «у вас греют воду», это «у меня нет ответа про пылесос». Зачем? Я ваш товар. Через три дня меня посадят в телегу. Зачем ты тратишь на меня вечер?

Он не ответил сразу.

Он посмотрел на неё долго, и в его серых глазах с тёмным кольцом по краю радужки на миг появилось что-то не эльфийское, не лордовское, не из роли бастарда Серебряного Дома.

Это была усталость.

Простая, человеческая, которую Ника тысячу раз видела в зеркале у себя.

– Потому что в этом доме, – сказал он медленно, – последние двадцать лет мне не с кем поговорить о пылесосе.

– Прости?

– У меня здесь нет ни одного существа, с которым я мог бы говорить ни о чём. – Он сказал это спокойно. – Раньше была Сильвэ. Она умела говорить о пустяках так, будто от них держится крыша дома. Однажды она полчаса спорила со мной, где лучше прятать монетку – в нише у северной башни или под корнем старой ели. Потом её увели, и в доме остались только полезные разговоры. Аэлинор – мой брат по крови, но не по жизни. Тэрион меня терпит. Айрэн считает меня сорняком. Эмриэн боится меня, и я не знаю, почему. Вэйрон ненавидит меня по понятным причинам – потому что я моложе, красивее и однажды на охоте увидел, как он делал кое-что, чего лорду делать нельзя. У меня нет жены. У меня нет любовницы. У меня есть слуги, которые мне обязаны. Это не разговоры.

Он улыбнулся одними губами. Невесело.

– А ты не понимаешь моей речи как лорда. Ты понимаешь её как… ну, как женщина из совсем другого края, которой нечего бояться потерять, потому что у неё уже всё забрали. И поэтому ты говоришь со мной про мам и про маленьких собак, и это, – он сделал короткое движение пальцами, – это, оказывается, важно. Для меня. Сейчас.

Ника на это не нашлась, что ответить.

Она просто смотрела на него через прутья.

И через эти прутья – в обе стороны – шла странная вещь: между ней и им стояли железные стержни, два метра камня, ошейник на её собственной шее (по крайней мере, в переносном смысле), его власть, её бесправие – а внутри этого всего жил один маленький укромный участок, в котором ни одна из перечисленных вещей не играла никакой роли.

И в этом участке Ника, кажется, первый раз за двое суток дышала спокойно.

– Кассиэль, – сказала она. – Я не верю, что ты пришёл сюда только поэтому.

– Ты права, – сказал он. – Не только поэтому.

– А ещё почему?

Он чуть наклонился вперёд.