Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 14)

Это было то самое, через что её можно было поймать прочнее, чем железными прутьями.

– Кассиэль, – сказала она.

– Да?

– Уходи.

Он не обиделся. Не удивился. Он медленно кивнул, как человек, который ждал именно этого слова.

– Хорошо, – сказал он. – Я ухожу.

Он встал. Размял плечи – за это время, что он сидел на холодном камне, у него, видимо, занемела спина. Это было такое до ужаса бытовое движение, что Ника снова невольно отметила, как мало он похож на лорда из того зала и как сильно похож на человека.

У решётки он остановился.

– Я приду ещё, – сказал он. – Не каждую ночь. Когда смогу. Поговорить – или, может быть, иногда – посидеть тихо.

– Хорошо.

– И ещё. Утром тебе принесут одежду. Не плащ. Настоящую одежду. Робу, как у Ллиэны, но новую. Это часть товарной подготовки. Я просил, чтобы тебе принесли поскорее. Сегодня ночь третья – ты сидишь в одном белье и моём плаще уже третью ночь, это, – он на секунду замолчал, подыскивая слово, – это нельзя.

– Спасибо.

– Не за что.

Он повернулся и пошёл к лестнице.

У первой ступени остановился ещё раз.

– Ника Светлановна, – сказал он, не оборачиваясь.

– Да?

– Подумай.

И ушёл.

Ника долго сидела на настиле, глядя на пустой коридор, на белый ровный огонь факела, на то место, где он сидел.

Под кожей у неё жар больше не гудел. Зверь свернулся клубочком где-то у самого сердца и слушал.

А она думала.

ГЛАВА 7. АУКЦИОН НАЗНАЧЕН

Утром, как и обещал Кассиэль, ей принесли одежду.

Серый стражник без имени, тот самый, что вёл вчера Ллиэну на круг, открыл решётку, бросил на настил тёмный свёрток и буркнул:

– Надевай. Не возись.

Ника развернула. Это была роба – из плотной серой ткани, грубой, но новой. Без следов крови, без штопки, без чужих запахов. Рядом – длинная нижняя сорочка из чего-то тонкого, белёного, и пояс – простой верёвочный.

Она одевалась под взглядом стражника. Он смотрел не как Тэрион – без сладострастия, без интереса. Так смотрит охранник в супермаркете на манекен, который переодевают рабочие. Скучающе.

Ника впервые за двое суток оказалась полностью одетой.

И впервые за двое суток поняла, что значит – мерзнуть до костей все эти двое суток. Тело её, дорвавшись до тепла, начало мелко дрожать. Не от страха. От облегчения.

– Сапог нет, – буркнул стражник. – Босая до телеги. Не положено.

– Хорошо.

Он сплюнул в углу – рядом с горшочком Ллиэны, где плавала её зелёная травинка, – и ушёл.

День прошёл странно.

Ллиэну больше не уводили. Третий круг отложили, как поняла Ника из обрывков разговоров. Тарок, видимо, был занят чем-то наверху. Может, к Аэлинору прибыли гонцы. Может, что-то ещё.

Они с Ллиэной разговаривали мало. Ллиэна берегла дыхание – но дышала уже спокойно, без того влажного «хх-хх», что было после первого круга. Раны её оставались внешне страшными, но внутри, как Ника уже знала, всё было гораздо лучше, чем по виду.

– Сегодня третий день, – сказала Ллиэна в какой-то момент, не глядя на неё. – Считаешь?

– Считаю, – сказала Ника.

– Завтра.

– Знаю.

– Они придут с самого утра. До солнца. Так удобнее везти – пока стражам холодно и они не сонные.

– Хорошо.

– Ника, – сказала Ллиэна.

– Что?

– Тот, кто приходил к тебе ночью, был он?

Ника замерла.

Она ничего не говорила. Кассиэль ничего не делал шумного. Он сидел в коридоре. Если Ллиэна спала, она не могла его слышать.

– Откуда ты знаешь? – спросила Ника.

Ллиэна не ответила сразу.

– Я не спала, – сказала она вполголоса. – Я плохо спала этой ночью. Я слышала ваши голоса. Не слова, только тональность. У него красивая тональность. У него тональность человека, который чего-то хочет, но не может себе позволить хотеть. Я знаю эту тональность. У меня она тоже бывает.

Ника подняла голову.

– Ллиэна. Я никогда…

– Я не спрашиваю, что у тебя с ним. Я спрашиваю – это был он. Бастард Серебряного Дома.

– Да.

– Хм.

Ллиэна задумалась.

– Это, – сказала она наконец, – может быть хорошо. И может быть скверно. И, скорее всего, и то и другое сразу. Просто будь осторожнее. Они умеют так – у нас они тоже умеют так. Сидеть в подземелье на полу. Говорить про кота на подоконнике. И потом, через год, ты понимаешь, что ты замужем за войной.

Ника не нашлась, что сказать.

День тянулся.

Ника думала.

«Третий вариант. Найди третий вариант. У тебя три дня, и сейчас третий.»

Ничего у неё не находилось.

Третий вариант, который ей предлагал Кассиэль, был очевиден до невозможности: показать им, что у неё есть исцеляющая сила, и пусть они оставят её в Серебряной башне в обмен на эту силу. Это было то, что хотел Кассиэль. Это было то, что Ллиэна запрещала «никогда, никому».

И в этом противоречии Ника застряла.

Она думала про лесную Эрвэ-Нэи, которую держали в башне восемьдесят лет. Она думала про южные рынки, про «работу над её характером» на полгода. Она думала про маму в Калуге.