Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 15)

Ни одна из этих мыслей не давала ответа.

К вечеру у неё разболелась голова. К ночи – заломило затылок. Она легла, накрылась плащом Кассиэля и попыталась уснуть.

И вот именно в этот момент, на тонкой границе сна, в подземелье открылась железная дверь.

Не Кассиэль.

Шаги были тяжёлые. Один человек. Сапоги – большие, с металлическими набойками.

Ника подняла голову.

В коридоре, у решётки её камеры, стоял Вэйрон.

Один.

Без стражи.

Без сопровождения.

В руке у него был ключ.

Ника всё поняла за полсекунды.

Не разумом – телом. Тело раньше разума знает, когда в дверь подъезда вошёл не тот человек.

Она села. Очень спокойно. Очень медленно. Не как испуганная. Как просыпающаяся.

– Вэйрон, – сказала она ровно.

Он улыбнулся. Шрам через губу шевельнулся.

– Ах, – сказал он мягко. – Уже знает моё имя.

– Здесь все его знают.

– Хорошо. Это сокращает разговор.

Он повернул ключ в замке. Замок щёлкнул. Решётка отошла.

– Кассиэль сказал, без слова Аэлинора никто… – начала Ника.

– Кассиэль много чего сказал, – спокойно ответил Вэйрон, входя. – Кассиэль – бастард. А я – лорд Багряного Дома. Когда лорд хочет проверить товар перед караваном, ему не нужно слово другого лорда. Это его право проверить, что товар не порчен ночью.

Он прикрыл за собой решётку – но не запер.

Это было важно. Ника заметила. Незапертая решётка означает «я скоро уйду» или «я не хочу, чтобы потом сказали, что я её удерживал». Это была заготовка на будущий рассказ.

– Я не порчена, – сказала она ровно.

– Я в этом не уверен, – сказал Вэйрон и сделал к ней шаг. – Тэрион вчера сказал, что у тебя бёдра нерожавшие. Это меня заинтересовало. Я хочу убедиться. Своими глазами.

– Вэйрон, – сказала Ника.

Он сделал ещё шаг.

В камере было пять шагов в длину. От настила до противоположной стены – три. У Ники не было оружия. У Ники не было пути.

Под кожей её – у самого сердца – тёплый зверь медленно, как кошка, открыл один глаз.

«Не сейчас, – сказала Ника зверю мысленно. – Не сейчас, ты меня тогда выдашь.»

Зверь не послушался. Зверь начал сворачиваться к пружине.

– Вэйрон, – сказала Ника снова. Громче.

– Не кричи, – сказал он мягко. – Стража наверху знает, что я здесь. Не услышит. Ллиэна – крикнет, конечно, но Ллиэна сейчас очень устала после кругов. Ей завтра ещё на третий идти. Никто не услышит, ничто.

– Меня зовут Ника.

– Ах. Да. Имя.

Он улыбнулся той самой улыбкой, которая ей не понравилась ещё вчера в зале.

– Знаешь, ничто, – сказал он, делая ещё шаг, – я ведь не хотел тебя ломать. Аэлинор прав – товар без следов стоит дороже. Я не дурак. Я не буду ставить тебе синяков на лицо. Я не буду рвать кожу. Это, – он развёл руками, – не моя цель. Я просто хочу, чтобы у южных купцов, когда они тебя возьмут, был маленький подарок. Маленькое такое наследство от меня. Чтобы знали, чьим товаром ты была первой. Это, как они на юге говорят, «оставить метку». На юге метку понимают. Это даже добавляет в цене иногда.

Он подошёл ещё на полшага.

Ника встала с настила.

Сделала это медленно. Без рывка. Просто встала. Спина к стене. Босые ноги на холодном камне.

Тёплый зверь у её сердца уже не лежал. Тёплый зверь был на полу, прижавшись к полу всем брюхом, готовый прыгнуть.

– Не подходи ко мне, – сказала Ника ровно.

– Ах.

Он поднял руку – мягким, ленивым жестом, – и в этой руке мелькнул маленький нож. Не для боя. Тонкий, короткий, такой, каким срезают пуговицы.

– Ничто, – сказал он почти нежно. – Я не буду тебя резать. Я просто срежу с тебя робу. Аккуратно. По шву. Чтобы потом тебе же её и зашили перед караваном. Чтобы у Аэлинора с утра не было ко мне вопросов. Понимаешь? Никаких следов. Никаких улик. Только я и ты. И эта камера. И одна моя метка тебе в наследство.

– Не подходи, – повторила Ника.

Он подошёл.

Левая рука его легла ей на плечо – твёрдо, профессионально, той хваткой, какой удерживают сопротивляющихся. Правая, с ножом, потянулась к воротнику робы.

И в этот момент в Нике сорвалось что-то.

Не «магия». Не «дар». Не золотой свет.

Что-то другое.

Что-то очень простое, очень человеческое, очень земное – то, что у логопеда из районной поликлиники сидит всегда внутри и иногда срывается в маршрутке, когда мужик не той рукой и не туда полез.

Ника не подумала. Она дёрнула голову вниз – и зубами впилась ему в большой палец на левой руке. Не сильно – она не успела сильно. Но достаточно, чтобы он рефлекторно дёрнул руку.

И этой освободившейся секунды Нике хватило.

Она ударила.

Ладонью, всеми пятью пальцами, ногтями – наотмашь, снизу вверх, как её в подъезде давным-давно учил отчим: «если когда-нибудь полезут, бей ногтями по лицу, остальное он простит – лицо нет».

Ногти её прошли по щеке Вэйрона – от подбородка до виска, мимо шрама. Четыре длинные борозды. Сразу же из них пошла кровь – не сильно, но видно.

Вэйрон зашипел.

Не закричал. Не выматерился по-эльфийски. Именно зашипел – как зашипел бы кот, которого вместо ласки укусили.

И на одно мгновение он остановился.

В этом одном мгновении Ника отскочила в сторону – к решётке. Не к выходу – там было заперто бы, если бы он успел запереть. А к той решётке, которая разделяла её и Ллиэну. Вцепилась в прутья. Развернулась к нему лицом.

– Если ты подойдёшь ещё на шаг, – сказала она громко, очень громко, на весь коридор, – я закричу так, что наверху услышит сам Аэлинор. Я закричу: «Багряный лорд режет товар без слова Высокого Дома». И ты пойдёшь объясняться. Со ссадинами на лице. Со следами зубов на пальце.

В соседней камере шевельнулась Ллиэна. Ника не оборачивалась, но слышала по дыханию – Ллиэна уже не спала. Ллиэна слушала.

Вэйрон смотрел на неё.