Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 17)
Стражник. В тёмной кожаной куртке Серебряного Дома, с коротким клинком, выпавшим из руки. Светло-русые волосы, ещё короткие, по-новобранчески. Лицо узкое, скуластое. Лет двадцать, может, двадцать два.
И из левого бока у него торчало что-то тонкое.
Стрела.
Не их, серебряная или железная – другая. Тёмно-зелёное древко. Оперение из мелких листочков, склеенных вместе. Лесная.
«Зелёные», – поняла Ника.
Стражник упал не у её решётки – чуть в стороне. Упал на бок, лицом к её камере. Глаза у него были ещё открыты. В них стояло то самое последнее удивление, которое бывает у человека, который только что был жив, шёл по делам, потом во что-то уткнулся – и не успел даже понять, что именно случилось.
– Ох, – сказал он шёпотом. – Ох. Какая… какая ерунда.
И начал умирать.
Не быстро. Не красиво. Просто перестал нормально дышать.
Ллиэна в соседней камере замерла.
– Не лезь, – прошептала она шёпотом. – Ника. Слышишь меня. Не лезь. Стрела наверняка с ядом. Я узнаю это оперение. Это сонная смола. Без противоядия он умрёт за минут пять. С противоядием – выживет. Но яда у тебя нет. И ты не лекарь. Не лезь.
Ника не двинулась.
Она смотрела на парня.
Он, оказывается, тоже смотрел на неё. Он не понимал, что она в клетке. Он не понимал, наверное, ни кто она, ни откуда, ни почему. Он просто видел перед собой женщину, не понимал, почему он на полу, и пытался у неё попросить о помощи только взглядом.
– Помоги… – сказал он одними губами. – Госпожа…
Госпожа.
Он спутал её с какой-то знатной эльфийкой из верхнего этажа. Может, потому, что у неё были распущенные волосы. Может, просто потому, что в тот миг его мозг уже плохо собирал картинку.
«Не лезь, – сказала Ллиэна.»
«Не показывай, – сказал Кассиэль.»
«Никому, никогда, – сказала ей она же сама себе.»
Ника медленно встала с настила.
– Ника, – выдохнула Ллиэна. – Я говорю – нет.
– Я знаю, что ты говоришь, – ответила Ника.
Она подошла к решётке. Опустилась на колени. Просунула обе руки между прутьями.
Ладони её не светились.
Пока не светились.
– Сюда, – сказала она парню. – Подползи ко мне сюда. Слышишь меня? Сюда.
Он смотрел на неё. Шевельнул ногой. Не получилось.
– Сюда, – повторила Ника спокойно, голосом логопеда, который ставит «р» восьмилетнему пацану. – Один маленький шаг. Только локтем. Локтем, я сказала. Ну. Хорошо. Ещё чуть. Ну.
Парень полз медленно. Полметра до её решётки превратились для него в долгий путь.
Когда его плечо коснулось холодного металла, ладонь Ники легла ему прямо на грудь – слева, где сердце. А вторая – на бок, выше стрелы.
И вот тут – она это разрешила.
Жар под кожей вспыхнул.
В этот раз – не маленьким огоньком, как было с Ллиэной. В этот раз – большим.
Свет ладоней Ники из-под прутьев расплеснулся по коридору золотисто-зелёным сиянием. Лёг на лицо парня, на тёмное кожаное плечо, на стрелу, на каменный пол. Тень от прутьев решётки выпала на стену напротив длинной полосой, в которой Ника увидела свою собственную фигуру – на коленях, со светящимися руками – и ей самой стало на одну секунду страшно.
Чужая боль вошла в неё.
Боль яда – особенная. Это была не режущая боль, не жгучая. Это была боль такого свойства, будто все мышцы тела одновременно вспомнили, что они забыли что-то важное, и теперь стонут от тоски. Эта боль вошла в Нику через пальцы, поднялась по рукам в плечи, в грудь.
«Принимай. Принимай и отпускай.»
Ника зажмурилась.
Она не «изгоняла» яд. Она не знала, как изгоняют яд. Она просто держала – крепко, упрямо – этого парня тёплым, отдавая ему своё тепло, и забирая его чужой холод. Это было всё, что она умела.
Кончик стрелы под её ладонью сначала стал мокрым – что-то из раны пошло наружу. Потом тёплым. Потом она почувствовала кончиками пальцев, как тонкое древко само собой начало сдвигаться – будто плоть выталкивала его, отказываясь дальше держать.
– Дыши, – шептала Ника парню. – Просто дыши. Не пытайся говорить. Только дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Он дышал.
Сначала через раз. Потом каждый второй раз. Потом почти ровно.
Свет в её ладонях держался долго. Дольше, чем с Ллиэной.
И в какой-то момент она поняла – что-то в её собственном теле начало пустеть. Не больно. Просто пустеть. Как пустеет фляга, из которой долго пили. Голова стала тяжёлой. Колени – ватными. Зубы – холодными.
Она не отпустила.
Когда стрела почти выпала из раны – Ника пальцами, не глядя, чуть подтолкнула её, и древко выскользнуло целиком, мокрое, тёплое от крови и от яда. Положила его на пол.
И ещё несколько секунд просто держала.
– Хватит, – выдохнула Ллиэна откуда-то. Голос её доходил до Ники через вату. – Ника. Хватит. Он жив. Ты больше не сможешь себя поднять. Отпусти.
Ника медленно убрала ладони с груди парня.
Свет погас.
Парень шумно вдохнул – раз, два, три, – и закашлялся. Лицо его, до этого серое, медленно начало розоветь по краям. Глаза стали осмысленными.
Он перевёл взгляд с Ники на собственную грудь. На отверстие в куртке. На стрелу с зелёным древком, лежащую рядом.
Потом – снова на Нику.
И в этот момент Ника поняла, что в коридоре они не одни.
Кто-то стоял у поворота. Прямо у самого края светового пятна от факела. Не Тарок. Не Вэйрон. Не Кассиэль.
Молодой эльф.
В тёмно-серой мантии ученика-мага – Ника узнала эту мантию по описанию Ллиэны, накануне. Не парадная, рабочая. С нашивкой Серебряного Дома на левом плече – серебряная веточка на чёрном поле. Ему было лет, наверное, двадцать пять или двадцать семь – то есть для эльфа это совсем молодой, почти подросток. Светлые волосы, собранные в косу за спиной. Худое узкое лицо. Большие глаза. Тёмно-карие.
Он держал в руках свиток.
Свиток упал на пол.
Молодой маг стоял и смотрел.
Ника поняла – он стоял здесь не одну секунду. Он стоял уже давно. Может, с самого начала. Может, он спустился сюда раньше, чем парень-стражник. Может, он-то и был тем, кто услышал звон тревоги первым и побежал вниз посмотреть.
Он видел всё.
Свет в её ладонях. Зелёный яд. Стрелу, выходящую из тела. То, как розовеют щёки у умирающего.