Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 8)

Она смотрела на Нику с того момента, как Кассиэль открыл дверь.

– Привет, – сказала Ника по-русски. Просто потому, что не знала, как иначе начать.

Эльфийка моргнула.

– На каком языке ты говоришь, – спросила она негромко. По-эльфийски – но Ника, благодаря тому щелчку в голове, услышала это на русском. – Это не Высокое наречие. И не торговое. И не южное. Это что вообще такое?

– Это, – сказала Ника по-эльфийски – слова шли неуклюже, она нащупывала их, как нащупывают камни в темноте, – это мой язык. С моей… с моего края.

– С какого «края»?

– Очень далёкого.

Эльфийка медленно встала с настила и подошла к решётке. Она была невысокая – меньше Ники на полголовы. Двигалась тихо, мягко, как ходят те, кто привык не наступать на сухие веточки.

– Очень далёкий край, – повторила она. – С волосами как у тебя. С зубами как у тебя. С кожей как у тебя. И без знания Высокого наречия. – Она прищурилась. – Ты прошла Завесу.

– Что?

– Тебя втащили сюда из-за Завесы. Через ритуал. Я слышала, как они готовились. Я слышала, как сегодня вечером звенели свечи. – Её ноздри коротко дрогнули. – От тебя пахнет той кровью.

Ника невольно посмотрела на свои ладони. Чёрная плёнка засохшей крови жертв всё ещё была на них.

– Да, – сказала она вполголоса. – Меня позвали оттуда. Я… я не хотела.

– Никто не хочет, – пробормотала эльфийка. – Никто никогда не хочет.

Она помолчала.

Потом подняла глаза:

– Меня зовут Ллиэна. Я из Сердцевины. Из дома Зелёных. Меня взяли семь дней назад. Завтра, как мне сказали, будет допрос. Послезавтра, наверное, тоже. А потом, я думаю, я умру.

Она сказала это так просто, как говорят «завтра будет дождь».

Ника не знала, что на это сказать. Она опустилась на настил у решётки, поджав под себя ноги. Плащ Кассиэля упал ей на колени. Она прижала его к себе как одеяло.

– Меня зовут Ника, – сказала она. – Соколова. Я… я с Земли. Из города, который называется Москва. Я работала с детьми. У меня кот.

– Что есть «кот»? – спросила Ллиэна.

– Маленький… зверь. Пушистый. Спит на подоконнике.

Ллиэна помолчала. Потом вдруг улыбнулась. Маленькой улыбкой – короткой и усталой.

– У нас тоже есть пушистые звери на подоконниках, – сказала она. – В Сердцевине. Они называются «лесные сторожа». Они не ловят мышей. Они слушают сны хозяев.

И отчего-то от этого «они слушают сны хозяев» у Ники внутри что-то сорвалось. Какая-то тонкая ниточка, на которой она держалась все последние часы.

Она опустила лицо в плащ Кассиэля и заплакала.

Беззвучно. Без всхлипов. Просто слёзы, которые наконец отпустила.

Ллиэна не утешала. Она сидела по ту сторону решётки, прижавшись к прутьям виском, и сказала негромко через минуту:

– Поплачь здесь. Здесь можно. Здесь никто не считает это слабостью. Только не наверху. Наверху – никогда. Поняла?

– Поняла, – прошептала Ника в плащ.

– И ещё. Расскажи мне про твой мир.

– Зачем?

– Затем, – сказала Ллиэна вполголоса, – что мне завтра идти на допрос, и я хотела бы перед этим услышать про мир, в котором кот спит на подоконнике, а не на алтаре.

Ника подняла голову.

Утёрла нос рукавом плаща.

И стала рассказывать.

Она рассказала про метро, и Ллиэна не поверила, что есть подземные туннели, в которых каждый день ездят миллионы людей. Она рассказала про работу с детьми, у которых не выговаривается «р», и Ллиэна спросила, не магия ли это – вытаскивать звук из чужого горла. Она рассказала про маму в Калуге, про воскресные звонки, про суп. Она рассказала про Артёма, и Ллиэна слушала внимательно, и в конце спросила: «А он что, не понял, какая ты, или ты сама ему не дала понять?» – и Ника не сразу нашлась с ответом.

Где-то в середине рассказа Ллиэна, в свою очередь, начала отвечать.

Она рассказала о Сердцевине. О Лесе, который умеет говорить, если у тебя есть терпение его слушать. О Королеве Эльсэйре, которая старше любого здешнего лорда на тысячу лет, но выглядит как девушка. О войне, которая идёт уже сорок третий год. О том, что началась эта война не из-за «зла» и не из-за «добра», а из-за вырубки Сердцевинного Леса под земли Высокого Дома, потому что у Семи кончились свои ресурсы, и они полезли на чужие.

Она рассказала о Семи Домах.

– Серебряный – Аэлинор и Кассиэль, – говорила Ллиэна. – Аэлинор – голова. Кассиэль – бастард, не в счёт, но Аэлинор боится оставлять его без присмотра.

«Боится», – отметила Ника про себя.

– Багряный – Вэйрон. Это тот, со шрамом. Это самый худший. Он любит причинять боль. У него под башней – целая комната, в которой он… ладно, не буду говорить, что в той комнате. Тебе не нужно.

– Хорошо, – прошептала Ника.

– Золотой – Тэрион. Старый. Развратный. Падок до молодых. Тебе он не нравится больше всех.

– Почему?

– Потому что он один из тех, кто покупает на южных рынках. И не для перепродажи.

Ника сглотнула.

– Лунный – Айрэн. Этот холодный. Он ничего не любит, кроме своих книг. Он не страшен прямо, но он тот, кто пишет законы, по которым тебя завтра будут продавать.

– Седой с разноцветными глазами?

– Это должно быть, Эмриэн. Дом Сумерек. С ним сложно. Иногда он на стороне Аэлинора, иногда нет. Я не знаю, что он сделает с тобой.

– А ещё двое? Я в кругу свечей видела семерых.

Ллиэна нахмурилась.

– Седьмой… седьмой – это, должно быть, лорд Сорна́, Дом Огня. Он редко появляется при дворе. У него своя крепость на западе.

– А шестой?

Ллиэна задумалась.

– Если все шесть были – должен быть ещё лорд Илвэр, Дом Воды. Старший среди младших. Молчун. Никогда не голосует первым.

Она перечислила их так, как у Ники в школе перечисляли членов какого-нибудь Совета Безопасности ООН. Только эти семеро держали в руках не миротворческие миссии, а её жизнь.

– Через три дня меня собираются продать, – сказала Ника шёпотом. – В Карн-Дур. Они так говорят.

Ллиэна посмотрела на неё.

В её зелёных глазах не было сочувствия.

В них было что-то более важное.

– Карн-Дур, – сказала она, удерживая голос, – это не то место, куда тебя должны довезти. Если тебя довезут – лучше бы тебя убили здесь. Поверь мне.

– Я не хочу умирать здесь.

– Тогда тебе придётся придумать третий вариант.