Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 7)

Он отвернулся, как будто разговор был исчерпан.

– Кассиэль, забирай её в нижние покои. Ставь двойную стражу. Никто, – он посмотрел на Вэйрона, – никто не входит без моего слова. Никто.

Кассиэль наклонил голову.

– Как пожелает Высокий Дом.

Он положил ладонь Нике на спину – туда же, между лопатками, посередине, – и снова чуть толкнул её вперёд.

Ника пошла.

Она не подняла руки, чтобы вытереть кровь с верхней губы. Она шла так, чтобы все за столом видели: эта кровь её не пугает.

В дверях, прежде чем выйти, она всё-таки обернулась.

Она искала глазами не Аэлинора. Не Тэриона. Не Айрэна. Не седого с разноцветными глазами. Она искала Вэйрона.

И когда нашла, она посмотрела ему в глаза. Один долгий, твёрдый взгляд – такой, каким она до сегодняшнего вечера смотреть не умела.

«Меня зовут Ника, – сказали её глаза. – И я это имя тебе не отдам.»

Вэйрон улыбнулся.

Эта улыбка ей не понравилась.

ГЛАВА 4. ПОДЗЕМЕЛЬЕ СЕРЕБРЯНОГО ДОМА

В подземелья Серебряного Дома вели три лестницы.

Парадная – широкая, из светлого камня, с резными перилами – вела в винные погреба и кладовые. Её использовали слуги и иногда младшие лорды, когда хотели сами выбрать вино к ужину.

Вторая, поуже, из тёмного дерева, со ступенями, обитыми кожей, вела в нижние библиотеки и архивы.

Третья называлась просто «Нижняя». Она шла из бокового коридора, без таблички, без украшения. Дверь её была обита железом, ключ хранился у Аэлинора лично или у того, кому он сегодня доверял.

Сегодня ключ был у Кассиэля.

Он повернул его в замке, и дверь отошла без скрипа – петли были смазаны хорошо. Как ни странно, это было одной из самых жутких деталей: в этом доме о двери в подземелье заботились так же, как в её мире – о входной двери в новую квартиру.

– Сюда, – сказал Кассиэль.

Лестница шла вниз. Сначала пятнадцать ступеней. Потом площадка. Потом ещё двадцать. Потом снова площадка. Потом ещё. Ника сбилась со счёта на пятидесяти.

С каждым витком становилось холоднее. Не «прохладнее» – именно холоднее, плотно, до ломоты. К тому моменту, как лестница кончилась, у неё уже стучали зубы, и плащ перестал помогать.

Подземелье было длинным коридором с камерами по обе стороны. Камеры были без дверей – вместо дверей шла плотная решётка из тёмного металла, того же, из которого делали шейные цепи, и от этой решётки во все стороны шло то самое неуловимое ощущение, которое бывает рядом с большими магнитами: будто воздух немного гуще.

В большинстве камер было пусто.

В одной, у самого конца, кто-то был.

Кассиэль провёл её мимо других – мимо мокрых каменных стен, мимо одинокого факела на повороте, мимо большой железной чаши с водой, в которой плавала, как ни странно, маленькая золотая рыбка. Ника даже не успела этому удивиться. К концу коридора она удивляться разучилась.

– Сюда, – сказал он снова.

Он остановился перед предпоследней камерой и достал из-за пояса другой ключ – поменьше. Открыл решётку.

– Заходи.

Ника зашла.

Камера была не маленькая. Шагов пять в длину, четыре в ширину. Вдоль одной стены – деревянный настил с тонким слоем соломы. На настиле – серая шерстяная попона, сложенная вчетверо. У противоположной стены – каменное углубление, которое, как Ника поняла секунду спустя, было приспособлено для естественных нужд. В углу – кувшин с водой и глиняная миска. Ни ложки. Ни ножа. Ничего, чем можно было бы причинить вред кому-то – или себе.

Воздух пах сыростью и совсем немножко – чужой кровью. Старой.

Кассиэль шагнул внутрь следом за ней. Снял с её плеч плащ. Аккуратно сложил его и положил на настил.

– Плащ останется тебе, – сказал он. – Я скажу страже, что это моя личная вещь, чтобы её не сняли. Здесь будет холодно ночью.

– Спасибо, – сказала Ника шёпотом.

Это «спасибо» было первое, которое она в этом мире кому-то сказала, и оно прозвучало так нелепо, что она чуть не засмеялась.

Кассиэль на миг посмотрел ей в лицо.

Потом полез за пазуху и достал маленький стеклянный пузырёк. Тёмный, размером с напёрсток.

– Это – для носа, – сказал он. – Капни на палец, смажь под ноздрями. Кровь остановится сразу. И след не останется.

Он положил пузырёк ей на ладонь.

– И ещё одно, – сказал он. – Слушай меня внимательно. В этой камере, – он не поворачивая головы скосил глаза в сторону соседней решётки, – ты не одна. У тебя есть соседка. Она – лесная. Зелёная. Лазутчица. Её взяли неделю назад на восточной границе. Аэлинор её ещё не допрашивал, потому что готовил ритуал.

– Допрашивать… это…

– Это значит – пытать. Да. Они её будут пытать. Завтра или послезавтра. Это не моя воля и не то, что я могу остановить. Я говорю тебе об этом, чтобы ты, когда её приведут обратно, не пыталась мне говорить, что «так нельзя», что «это ужасно», и не делать со мной сцен.

– А с ней самой можно говорить? – спросила Ника.

– Можно. И, я думаю, нужно. – Кассиэль чуть наклонил голову. – Она знает этот мир лучше тебя. Если ты хочешь выжить хотя бы до каравана, поговори с ней. Только об одном тебя прошу. Об одном. Ты слышишь меня?

– Да.

– Не говори ей моего имени. Не говори, что я тебя сюда привёл. Не говори, что я с тобой был мягок. Если она потом будет под допросом, она не должна меня знать. Ради своей жизни. И моей.

Ника медленно кивнула.

– Хорошо. И ещё. – Он на мгновение замолчал, как будто колебался. – Если у тебя есть какая-то сила, какая-то магия, какая-то способность, о которой ты не сказала в круге, потому что испугалась, или потому что не знала, как назвать… не показывай её здесь. Никогда. Ни Ллиэне, ни страже, ни мне. Если она у тебя есть – пусть будет твоей тайной. Ты меня поняла?

Ника снова кивнула.

Кассиэль смотрел на неё ещё секунду – серыми глазами, с тёмным кольцом по краю радужки.

Потом повернулся и вышел. Решётка за ним щёлкнула. Замок встал на место с сухим, окончательным звуком.

– Я вернусь, – сказал он сквозь прутья. – Не сегодня. И, возможно, не один.

И ушёл.

Шаги его удалялись по коридору. Потом стихли наверху. Потом захлопнулась железная дверь.

Ника осталась одна.

Не одна.

Она вспомнила про соседку.

Медленно, с осторожностью, она повернула голову в сторону решётки, разделявшей её камеру и следующую.

В соседней камере, на таком же деревянном настиле, сидела, прижавшись спиной к стене, эльфийка.

Молодая.

Не такая, как лорды наверху.

Волосы у неё были не серебристые, не белые, не чёрные – а тёмно-зелёного цвета, как мокрый мох, заплетённые в десятки тонких косичек. Глаза – такие же тёмно-зелёные, без белков, всё одно тёмное мерцающее пятно. Кожа – смуглая, с лёгким оливковым отливом. Уши – длиннее, чем у Кассиэля, тоньше, с маленькими тёмными отметинами по краю – похоже на татуировки или родимые пятна.

На ней была серая роба, как у заключённой. Босая. Запястья тоже в металлических обручах.