Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 4)

– Нет.

– Аэлинор…

– Я сказал «нет», Вэйрон. Кассиэль прав ещё в одном: товар без шрамов стоит дороже, чем товар со шрамами. Ты слишком увлекаешься. Ты её попортишь.

Вэйрон сжал челюсти так, что под скулами заходили желваки.

– Тогда хотя бы…

– Никаких «хотя бы». До каравана она в нижних покоях. Кассиэль, – Аэлинор повернул голову, – ты её увидел первым после меня. Ты с ней говорил. Ты её и поведёшь.

Кассиэль наклонил голову – короткий поклон, формальный.

– Как пожелает Высокий Дом.

Ника не успела понять, как это произошло. Кассиэль уже стоял рядом с ней. Он не нагнулся – он опустился на одно колено, легко, как будто это было удобное движение, и оказался с ней лицом к лицу. Близко. Так близко, что она увидела, какие у него на самом деле глаза – серые, но не однородно серые, в них было кольцо чуть темнее по краю радужки.

Он накинул на её плечи плащ. Длинный, тёмный, тяжёлый. Плащ упал ей до пят и закрыл её всю.

– Встань, – сказал Кассиэль так, чтобы услышала только она.

Ника попыталась.

Колени её не слушались.

Тогда он подхватил её под локоть – не грубо, но крепко, без возможности возразить, – и поднял.

– Иди, – сказал он. – Не смотри ни на кого. Смотри в пол. Особенно – на Вэйрона не смотри. И не молчи слишком долго: если он подумает, что ты в обмороке, он попросит вынести тебя на руках. А мне не хочется, чтобы тебя несли его руки.

Ника пошла.

Босиком, по чёрному обсидиану, через круг свечей. Под плащом, который пах металлом и каким-то незнакомым деревом. Под взглядом Вэйрона, который она чувствовала спиной, как горячее пятно.

У выхода из зала – высокой арки без двери, за которой начинался длинный тёмный коридор, – она не выдержала. Обернулась.

Семь свечей всё ещё горели.

Шесть лордов всё ещё стояли в круге.

На алтаре лежали три тела, которые теперь, в её глазах, имели имена. Беременная женщина. Мальчик-подавальщик. Мужчина в простой рубахе.

Они умерли за неё.

За её появление.

И они умерли зря, потому что то, ради чего их убили, оказалось «не тем существом».

Ника отвернулась и пошла по коридору, и плащ Кассиэля тащился за ней по холодному камню. Она шла и понимала простую, страшную вещь.

Это не сон. Это не кино. Это не временное.

Она здесь.

И отсюда не возвращаются.

ГЛАВА 3. ЦЕНА ТЕЛА

Коридор тянулся долго.

В нём не было привычных земных поворотов – резких, под прямым углом. Он плавно изгибался, будто тёк по внутренностям горы, и стены его были сложены из того же чёрного обсидиана, что и зал ритуала. Только здесь камень был необработан – шершавый, с прожилками, в которых при свете факелов вспыхивали тонкие красные искры.

Факелы висели на стенах через каждые десять шагов. Огонь в них был неправильный – слишком ровный, слишком белый. Он не давал копоти. Он не пах горелым маслом. Ника не сразу поняла, что это вообще не настоящий огонь. Это было что-то, что эльфы заставили принять форму огня.

Кассиэль шёл рядом – на полшага позади, так, чтобы её плечо всё время оставалось на расстоянии вытянутой руки. Он не держал её. Он просто шёл. И от этого «просто шёл» становилось ясно, что бежать она не сможет даже теоретически: он сделает один шаг и поймает её за локоть прежде, чем она успеет сделать второй.

Его плащ волочился за ней. Она то и дело наступала босой пяткой на подол, спотыкалась, выправлялась. Чёрная плёнка чужой крови на ладонях подсыхала. Ника сжимала кулаки и разжимала их, и кожа на пальцах тонко потрескивала.

– Стой, – сказал Кассиэль почти без голоса.

Она остановилась.

Они стояли в маленьком расширении коридора – что-то вроде ниши, где факел горел не на стене, а в каменной чаше на полу. Кассиэль обошёл её, заглянул в коридор впереди, потом назад. Послушал.

– Здесь нет ушей, – сказал он. – Слушай меня внимательно, Ника. У тебя мало времени, и я не повторю того, что сейчас скажу.

Ника подняла на него глаза.

В нише, при белом ровном огне, его лицо было почти красивое. Не «красивое для эльфа» – просто красивое. Узкие скулы. Длинные ресницы. Едва заметный шрамчик на левой брови – единственная сбивка в этих правильных чертах, и от неё лицо казалось живым.

– Через несколько минут мы выйдем в Малый зал, – сказал он. – Там будут пять или шесть лордов и тот, кто их интересует больше всего: Высший Оценщик. Он осмотрит тебя.

– Что значит «осмотрит»?

– То, что значит. Тебе придётся снять плащ. Тебе придётся стоять. Тебе придётся позволить ему трогать тебя.

В её груди стало холодно.

– Я не буду…

– Ты будешь, – сказал Кассиэль без нажима. – Потому что у тебя нет выбора. Если ты будешь сопротивляться, тебя свяжут. Если тебя свяжут, Вэйрон попросит позволения «помочь придержать». Если он будет «помогать придерживать», к каравану из Карн-Дура у тебя будут следы от его пальцев. Если останутся следы – ты подешевеешь. Если ты подешевеешь – Аэлинор будет в плохом настроении. Если Аэлинор будет в плохом настроении, мне придётся объяснять, почему я заступился за тебя в круге. Если мне придётся объяснять – я не смогу больше за тебя заступаться. Ты следишь за мыслью?

Она следила. Каждое «если» падало на неё, как камешек в чашку весов.

– Да, – выдавила она.

– Хорошо. Значит, ты снимешь плащ сама. Будешь стоять прямо. Не будешь закрываться руками. Не будешь плакать. Это важно: ты не будешь плакать.

– Почему?

– Потому что плачущий товар на южных рынках стоит дешевле. Считается, что у плачущей рабыни сломанная воля, а сломанная воля – испорченный товар. Им нужно сломать тебя самим. У них там целое искусство. Они не любят, когда работу делают за них.

Он сказал это таким тоном, каким говорят о погоде.

Ника почувствовала, как у неё всё внутри сжалось в маленький твёрдый узел.

– Вы… – она не сразу нашла слово. – Вы вообще ничего не чувствуете?

Кассиэль помолчал.

Огонь в каменной чаше у его сапога держался на одной высоте.

– Я чувствую, – сказал он наконец, почти без голоса. – Я давно научился не показывать этого по лицу. И тебе сейчас придётся научиться тому же. У тебя есть на это, – он скользнул взглядом по коридору, – примерно сорок шагов.

Он развернулся и пошёл.

Ника пошла за ним.

В голове у неё крутилось одно слово, и это слово было «домой». Оно было такое огромное и такое бесполезное, что от него ныло за грудиной. Дом. Барсук на подоконнике. Капающий кран. Мамин звонок в воскресенье. Сорок шагов между ней и тем, где её сейчас будут оценивать как лошадь.

Сорок.

Тридцать пять.

Тридцать.

Двадцать пять.

Она поймала ритм собственных шагов и стала считать вслух, шёпотом, по-русски, чтобы они не понимали: