Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 3)

– Аэлинор, – сказал он медленно, и в голосе у него было что-то, от чего Нике захотелось закрыть лицо руками. – Ты призвал нам шлюху.

Слово ударило её. Она даже не сразу поняла, что поняла его, – но магия перевода, та самая, которую Аэлинор включил у неё в голове щелчком пальцев, работала добросовестно. Она перевела всё.

– Я не… – начала Ника.

– Молчи, – оборвал её Вэйрон, не глядя. Он смотрел только на Аэлинора. – Три жизни. Три, Аэлинор. Малыша я растил с пяти лет, он был хорошим мальчишкой, шустрым, я хотел поставить его подавальщиком в моей башне. Женщина была беременна. Я их отдал тебе на алтарь, потому что ты сказал – ритуал даст нам оружие. И вот наше оружие.

Он повёл рукой в её сторону, не глядя, как показывают на испорченный товар.

– Тощая. Голая. Без силы. Без оружия. Без имени. Не понимающая речи. Ты вытащил нам через Завесу обычную беспомощную самку.

– Я не самка, – сказала Ника вполголоса.

Получилось почти беззвучно.

Вэйрон услышал. Он медленно повернул к ней голову, и Ника впервые увидела, какие у него глаза. Светло-карие, почти жёлтые. Такие глаза бывают у больших хищных птиц.

– Что ты сказала, ничто?

– Я не самка, – повторила Ника громче. – Я человек. Меня зовут Ника. Я…

Вэйрон сделал к ней шаг.

Аэлинор поднял руку.

Вэйрон замер.

– Не здесь, – сказал Аэлинор холодно. – Не в этом круге. Кровь призыва не должна смешиваться с другой кровью, пока ритуал не закрыт.

– Тогда вынеси её из круга, – процедил Вэйрон. – И я закрою вопрос с твоей… ошибкой.

– Подожди, – раздался ровный, спокойный голос.

Все обернулись.

Чёрноволосый – тот, что молчал до сих пор, – отделился от своей свечи и медленно подошёл к Аэлинору. Двигался он плавно, почти лениво, но Ника, учившаяся читать этих существ как книгу, на которой написана её жизнь, заметила: он держал спину прямо. Слишком прямо. Так держат спину те, кто знает, что у них за спиной нет защиты.

– Подожди, Вэйрон, – повторил чёрноволосый. – Не торопись с её горлом. Подумай.

– О чём мне думать, Кассиэль?

Кассиэль. Имя его было Кассиэль. Ника зацепилась за это слово, как падающий человек цепляется за выступ.

– О том, что ты собираешься выбросить, – сказал Кассиэль и улыбнулся одними губами. Улыбка вышла тонкая, почти ленивая, но Ника заметила другое: рука, спрятанная за его спиной, сжалась так, что ноготь большого пальца вошёл в кожу. – Посмотри на неё внимательно. Не как воин. Как покупатель.

Вэйрон посмотрел.

Ника почувствовала этот взгляд по всей коже – будто по ней провели холодным ножом, плашмя, от ключиц до колен.

– И что? – буркнул Вэйрон. – Худая.

– Худая, – согласился Кассиэль. Он говорил без выражения, и именно это было хуже всего. Только один раз, на середине фразы, у него сбилось дыхание – так коротко, что, наверное, кроме Ники, никто не услышал. – Но молодая. Кожа без шрамов. Зубы – посмотри, какие зубы. Я не видел ни одной деревенской девки с такими ровными зубами. Откуда бы её ни вытащил Аэлинор, её мир хорошо её кормил. Волосы густые. Руки не рабочие. Бёдра узкие. Для юга это не недостаток.

Он не смотрел на неё, пока произносил это. Смотрел на плечо Вэйрона, будто каждое слово клал не на Нику, а между ней и чужой рукой.

С каждым его словом у Ники в груди становилось всё горячее.

Не от стыда. От ярости.

Она впервые в жизни поняла, что такое настоящая, чёрная, без примесей ярость. Это была не та злость, что бывает в очереди в поликлинике. Это было что-то другое. Это было что-то, что хотелось вытащить из себя руками и положить им в лицо.

– Заткнись, – сказала она по-русски, забыв, что они её теперь понимают. – Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ!

В обсидиановом зале это «заткнись» прокатилось эхом по куполу, и одна из свечей коротко треснула фитилём.

Семь голов повернулись к ней одновременно.

Кассиэль приподнял бровь. У него это получилось так, будто он заметил редкое насекомое и обдумывает, стоит ли ловить его в банку.

– Ого, – сказал он негромко. – У ничто прорезался голос.

– Я не ничто, – сказала Ника. Голос её дрожал, но она говорила. – Меня зовут Ника. У меня есть фамилия. У меня есть мама. У меня есть кот. У меня…

Она хотела сказать «у меня есть жизнь», но запнулась: в этом она уже не была уверена.

– У меня есть жизнь, – сказала она всё-таки. Упрямо. – И вы меня сюда не звали. То есть звали. Но я не просилась.

Вэйрон коротко хмыкнул.

– Она ещё и претензии предъявляет, – он покачал головой. – Аэлинор, дай мне её на полчаса. Я научу её правильно стоять перед лордами.

– Нет, – сказал Кассиэль раньше Аэлинора.

Вэйрон повернулся к нему.

– Что ты сказал?

– Я сказал «нет», Вэйрон.

– Ты не имеешь права говорить «нет» здесь. Ты вообще не имеешь права здесь говорить, бастард.

Что-то в лице Кассиэля дрогнуло – на одно короткое мгновение, как блик на воде. Потом снова стало гладким.

– Я говорю это не от своего имени, Вэйрон. Я говорю это от имени здравого смысла, который, кажется, у вас всех сегодня отказал. Подумайте. – Он обвёл взглядом круг. – Мы провели запретный ритуал. Мы заплатили тремя жизнями. Мы вытащили из-за Завесы существо. И первое, что мы хотим с ним сделать – это его сломать?

– Оно бесполезно, – буркнул Тэрион.

– Оно может быть бесполезно как оружие, – кивнул Кассиэль. – Но не как товар.

На слове «товар» его пальцы за спиной разжались. На ладони осталась тёмная точка крови. Он тут же спрятал руку в рукав.

Слово вошло в Нику, как игла.

– На южных рынках, в Карн-Дуре, – продолжал Кассиэль так спокойно, будто читал лекцию, – за молодое тело без шрамов, с такой кожей и такими зубами, без следов родов, дадут золото по весу. Я не шучу. Я видел тамошние торги в прошлом году. Полная мера золота за неё – это полторы тысячи стрел для наших лучников. Это пятьдесят коней. Это месяц жалованья южному наёмному отряду. Это, в конце концов, то, чего у нас сейчас нет.

В зале стало другое молчание. Уже не растерянное. Уже подсчитывающее.

Ника поняла, что сейчас происходит, и от этого понимания у неё подкосились ноги.

Она опустилась на колени – не потому что хотела упасть, а потому что иначе бы упала. Кожа коленей коснулась холодного камня. Под ладонями оказалась та самая лужа крови, которая стекла с алтаря. Она отдёрнула руки. На ладонях осталась чёрная влажная плёнка.

– Не надо, – сказала она шёпотом. – Пожалуйста. Не надо. Отправьте меня обратно. Я никому не скажу. Я никому никогда не скажу. Я… я даже забуду. Я просто хочу домой.

Аэлинор посмотрел на неё сверху вниз.

В его глазах не было жалости. Но не было и злобы Вэйрона. Там было другое – холодное, оценивающее, как у человека, который смотрит на инструмент и решает, можно ли его ещё пустить в дело, или проще выбросить.

– Назад мы тебя отправить не можем, – сказал он. – Завеса работает в одну сторону. Из твоего мира – сюда. Из нашего – никуда. Это закон ритуала, и его не я придумал.

– Этого… этого не может быть, – выдохнула Ника. – Я… я должна вернуться, у меня…

– У тебя ничего нет, – сказал Аэлинор. Не зло. Просто констатируя. – С момента, как ты упала в этот круг, у тебя нет ни дома, ни имени, ни мира. Ты – следствие ритуала. Ты принадлежишь Высокому Дому, пока Высокий Дом не решит, что делать дальше.

Он повернулся к остальным.

– Кассиэль прав. Не убивать. Не сегодня. Содержать в нижних покоях. Через три дня сюда прибудет караван из Карн-Дура. Они везут нам зерно. На обратном пути заберут её. Цену назначим на месте.

– Аэлинор, – сказал Вэйрон. Спокойно сказал. Без рычания. И именно поэтому страшно. – Я хочу её до каравана.