Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 2)

Очень внимательно.

Первая её мысль была не «где я». Первая её мысль была: «я голая».

То есть не совсем голая. На ней оставалось бельё. Но сейчас тёмно-синий хлопок ощущался как ничто. Как влажная папиросная бумага, наклеенная на тело.

Ника свела колени. Подтянула их к груди. Обхватила себя руками – крест-накрест, ладони на плечах, локти прижаты к рёбрам. Это было автоматическое движение, древнее, женское – закрыться. Спрятаться.

– Что… – выдавила она. Голос у неё сорвался. – Это что…

Один из эльфов – тот, что стоял прямо напротив, выше всех остальных, с длинными серебряными волосами и серо-оловянными глазами, – медленно наклонил голову. Будто рассматривал странного зверя.

Он сказал что-то.

Что именно – Ника не поняла. Слова были чужие, но не совсем чужие – будто слышала их во сне. Они звенели. У них было слишком много гласных.

Она помотала головой:

– Я не понимаю. Я не понимаю по-вашему. Где я? Кто вы? Что это… что это вообще такое?!

Голос её сорвался на крик в самом конце.

Один из эльфов – с рыжими волосами и шрамом, пересекавшим губу – оскалился. Не улыбнулся. Именно оскалился, как собака. И сказал что-то короткое, отрывистое. Остальные хмыкнули – кто-то с разочарованием, кто-то с интересом.

Серебряный – главный, она это поняла сразу – поднял ладонь. Звуки прекратились. Он шагнул к ней.

Ника попыталась отползти. Камень под ладонями был такой холодный, что они тут же занемели. Она отползала на локтях и пятках, пока спиной не упёрлась во что-то твёрдое. Обернулась.

Алтарь.

Большой, чёрный, и на нём…

На нём лежали три тела.

Молодая женщина с распущенными светлыми волосами, мужчина в простой рубахе, и совсем ещё мальчик – лет четырнадцати, не больше. У всех троих на груди были глубокие, ровные разрезы. Из разрезов больше не текло – кровь успела стечь по жёлобу в каменный пол и собраться в маленькую чёрную лужу у её колена.

Ника не закричала. У неё в горле застрял звук, и он был такого размера, что не проходил.

Она просто смотрела.

Серебряный сказал что-то ещё. Спокойно. Терпеливо. Как говорят с собакой, которая может укусить.

Потом он сделал движение пальцами – короткий жест, замысловатый, – и в ушах у Ники щёлкнуло во второй раз за вечер. Будто кто-то поправил настройку приёмника. Звуки стали другими. В них появился смысл.

–…поднимись, – донеслось до неё. – Поднимись на ноги. Я хочу увидеть тебя.

Голос был мужской, низкий, с лёгким акцентом, какого нет ни в одном языке Земли. Но это был русский. Это точно был русский. Или что-то, что её мозг услышал как русский.

– Кто ты? – продолжал серебряный. – Назови себя. Назови свой Дом. Назови свою силу.

Ника облизнула губы.

Колени её тряслись. Не от холода – от того, что было сильнее холода.

– Я… я Ника, – сказала она вполголоса. – Соколова. Я… я из Москвы. Я не понимаю, что происходит.

В круге наступила пауза.

Потом серебряный – Ника не знала ещё, что его зовут Аэлинор, – повернул голову к остальным и сказал, не глядя:

– Она не говорит на Высоком.

– Она вообще не говорит ни на одном языке, который я знаю, – отозвался рыжий со шрамом – Вэйрон. – Это что? Это вообще что такое, Аэлинор?

– Это, кажется, человек, – сказал ещё один: чёрноволосый, сероглазый, тот, который стоял дальше всех и до сих пор молчал.

– Чушь, – отрезал Вэйрон. – Людей за Завесой не бывает.

– Бывает, – сказал чёрноволосый спокойно. – Просто мы их не видели тысячу лет.

Аэлинор сделал ещё шаг. Теперь он стоял над ней. Ника видела вышивку на подоле его одежды – серебряные нити складывались в узор из переплетённых ветвей. Видела пряжку пояса – из чёрного металла, с гранёным камнем. Видела его руку, протянутую к ней.

– Поднимись, – повторил он. – Я не повторяю трижды.

Ника не двинулась.

Не потому что она была храбрая. Она не была храбрая. Она была логопедом из районной поликлиники, и до сегодняшней ночи самым рискованным её решением было сходить одной в позднее кино.

Она не двинулась потому, что её тело отказывалось двигаться. Потому что мышцы превратились в воду.

Аэлинор не повторил трижды. Он сделал маленький жест, и невидимая сила подняла её – рывком, грубо, как ребёнка, которого подняли за подмышки. Ника охнула. Ноги её повисли на мгновение в воздухе, потом коснулись пола.

И теперь она стояла перед ним.

В тёмно-синем белье.

Босиком на чёрном обсидиане.

Перед семью существами, которые, как она уже начинала понимать, были чем угодно, но не людьми.

Сзади на алтаре остывали три трупа.

– Где твоя сила? – спросил Аэлинор тихо. – Покажи. Мы заплатили тремя жизнями. Покажи, за что.

Ника открыла рот.

Закрыла его.

И сказала единственное, что тогда было правдой:

– У меня нет никакой силы.

В обсидиановом зале стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль ближайшей свечи.

И тогда – в этой тишине, которая длилась слишком долго, – Ника, сама от себя не ожидая, добавила:

– Но я живая. Это вы видите?

Аэлинор медленно поднял брови. Очень медленно. У него на лице за всю эту ночь это было первое движение, не запланированное заранее.

Где-то в глубине зала чёрноволосый со внимательными серыми глазами слегка наклонил голову. Будто услышал что-то, что записал внутри себя на отдельной строке.

ГЛАВА 2. НЕ ТО СУЩЕСТВО

В тишине, которая наступила, Ника услышала собственное сердце. Оно билось не в груди – в висках, в горле, в кончиках пальцев. Каждый удар отдавался в зубах.

Аэлинор медленно опустил руку. Та невидимая сила, которая держала её на ногах, ослабла, но не исчезла – Ника всё ещё стояла, хотя ноги ей больше не подчинялись.

– У тебя нет силы, – повторил он за ней. Не вопросом. Утверждением.

– Нет, – прошептала Ника.

– Совсем?

– Я… я логопед. Я с детьми работаю. У меня… у меня нет никакой магии. У нас её ни у кого нет. У нас её нет, понимаете?

Слова бежали из неё сами, она не успевала их выбирать. И с каждым словом лицо Аэлинора становилось всё тоньше, всё бледнее, всё страшнее.

Вэйрон сделал шаг вперёд. Шрам, пересекавший его губу, шевельнулся при движении мышц, и казалось, что у него на лице живёт маленький отдельный зверь.