Маргарита Кирова – Униженная эльфами (страница 1)

Маргарита Кирова

Униженная эльфами

ПРОЛОГ. СЕМЬ СВЕЧЕЙ ПОД КУПОЛОМ

Обсидиановый зал не знал солнца уже триста лет. Свет в нём рождали только свечи – высокие, в человеческий рост, с фитилями толщиной в палец. Сегодня их горело семь. По числу тех, кто стоял в кругу.

Аэлинор Серебряный, верховный лорд Высокого Дома, поднял руку, и тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать. Его лицо – узкое, бледное, с глазами цвета остывшего олова – было обращено к алтарю. Алтарь был чёрным. Не от краски. От того, что впитал в себя за века.

– Мы проиграли три четверти войны, – сказал Аэлинор негромко, и голос его разошёлся под куполом так, будто говорило само пространство. – Сердцевинный Лес стоит. Зелёные стоят. Наши армии истончились. Наши маги выгорают быстрее, чем мы успеваем находить новых. Завтра – или, в лучшем случае, через луну – Эльсэйра выйдет к стенам этого города. И тогда не будет Семи Домов. Будет одна большая могила, в которую нас положат бок о бок.

Никто не возразил. Возражать было нечего.

Лорд Вэйрон Багряного Дома – широкоплечий, со шрамом, пересекавшим губу, и с тем особенным выражением лица, какое бывает у тех, кто привык причинять боль и любить это занятие, – переступил с ноги на ногу. Под его сапогами хрустнула соль, насыпанная по контуру круга.

– Тогда зачем ты позвал нас сюда, Аэлинор? – спросил Вэйрон. – Если всё кончено – мы могли бы умереть в своих постелях. Это, по крайней мере, удобнее.

– Потому что не всё кончено, – ответил Аэлинор. – У нас остался один ритуал, который мы не пробовали.

В зале возникло движение. Лорд Тэрион Золотого Дома – старый, сухой, с длинными жёлтыми ногтями – повернул голову так резко, что хрустнули позвонки.

– Ты не имеешь в виду…

– Я имею в виду именно его.

– Призыв из-за Завесы запрещён со времён Третьей Эпохи, – произнёс лорд Айрэн Лунного Дома. Голос его был сух, как пергамент. – Запрещён нашими собственными законами. За один такой ритуал – изгнание. За удачный – смерть.

– Изгонять и казнить будет некого, если мы проиграем войну, – отрезал Аэлинор. – Поэтому закон умолкает.

Кассиэль Серебряный, младший в Доме, бастард, которого Аэлинор был вынужден держать рядом из-за древнего обычая «крови с кровью», стоял у дальней свечи и молчал. Он был выше брата на полголовы и худее. Чёрные волосы, забранные в низкий хвост. Глаза – серые, почти прозрачные, внимательные до неприятного. Кассиэль никогда не говорил, пока его не спрашивали. Это было одно из правил, которые он усвоил рано, чтобы не быть убитым.

Под большим пальцем, в складке рукава, лежала старая серебряная монетка с дыркой у края. Сильвэ оставила эту монетку в северной нише перед тем, как её увели в Сердцевину. Тогда ей было десять, и она сказала ему: «Если забудешь, где дом, потрогай». Кассиэль не забыл. Он просто двенадцать лет делал вид, что у него больше нет дома, к которому можно возвращаться.

Аэлинор не спрашивал. Аэлинор объявил.

– Мы призовём существо из мира, который не принадлежит нашей Завесе. Существо, в чьей природе есть то, чего нет в нашей. Если повезёт – оно будет сильным. Если повезёт больше – оно будет управляемым. Если совсем повезёт – оно будет тем, что отвернёт лесных от стен.

– И чем мы платим? – спросил Вэйрон. Его глаза горели нехорошим интересом.

– Тремя жизнями.

– Своих?

– Не настолько, – сухо улыбнулся Аэлинор. – Из подвалов выбраны три раба. Уже омыты. Уже на алтаре.

Только теперь Кассиэль увидел, что в тени, за алтарём, на чёрном камне лежат три тела. Молодая женщина, мужчина средних лет и совсем юный мальчик. Все трое были живы – Кассиэль видел, как медленно поднимались и опускались их груди. Все трое были без сознания. Так делалось всегда, когда не хотели, чтобы жертва кричала.

Что-то в груди Кассиэля дрогнуло. Он давно научился не показывать этого по лицу.

Аэлинор поднял церемониальный нож – длинный, узкий, с рукоятью из кости какого-то существа, чьё имя в Высоком Доме произносить не любили.

– По крови старшего, – сказал он и провёл лезвием по своей ладони. Тонкая чёрная нить крови упала на алтарь.

– По крови младших, – отозвались остальные шестеро лордов и сделали то же самое.

Кассиэль почувствовал, как лезвие прошло по его коже – холодное, ровное. Боли почти не было. Боль придёт позже, когда придёт мысль о том, что они делают.

– По крови жертв, – произнёс Аэлинор.

Он повернулся к алтарю, и нож пошёл вниз, и вниз, и вниз – трижды.

Купол дрогнул.

Свечи разом наклонились, будто на них дунул кто-то большой, и пламя вытянулось в одну сторону – к алтарю, как травинки на сильном ветру.

Воздух над чёрным камнем сгустился, потерял прозрачность, стал похож на воду, в которую плеснули чернил. По залу пошёл низкий гул – не звук, а вибрация, такая, что у Кассиэля заломило зубы.

– Открывается, – выдохнул Тэрион. – Великие предки, открывается…

В сгустке темноты что-то блеснуло – будто отражение случайного зеркала. И в следующий миг в круг, прямо на холодный обсидиан, упало тело.

Тишина встала такая, что слышно было, как капает кровь с ладони Аэлинора.

Тело было женское.

Молодое.

Голое почти полностью.

Кассиэль увидел тёмные волосы, разметавшиеся по чёрному камню. Светлую кожу с лёгким загаром. Длинные ноги. Узкие тёмно-синие трусики и тонкую полоску ткани сверху, едва прикрывающую грудь. Никакого оружия. Никаких знаков силы. Никакой ауры – по крайней мере той, которую он умел читать.

Существо пошевелилось. Подняло голову. Открыло глаза – большие, тёмно-карие, ошалевшие от ужаса и непонимания.

Семеро лордов Высокого Дома, властители войны и крови, смотрели на неё в полной тишине.

И ни один из них тогда не понимал, что они только что вытащили из-за Завесы.

ГЛАВА 1. В ОДНИХ ТРУСАХ В ЧУЖОМ МИРЕ

За три минуты до того, как мир закончился, Ника Соколова стояла перед зеркалом в съёмной квартире на Профсоюзной и пыталась решить главный вопрос вечера: наносить кондиционер на волосы после душа или забить.

Душная московская ночь сочилась через приоткрытое окно. На кухне капал кран – она так и не вызвала сантехника, всё откладывала на «после зарплаты». Зарплата приходила, кран продолжал капать, она продолжала откладывать. Это был один из тех маленьких бытовых ритуалов, из которых складывалась её жизнь: маленькие откладывания, маленькие обещания себе, маленькие «завтра».

Двадцать три года. Логопед в районной поликлинике. Полторы ставки. Съёмная однушка с обоями в розочку, доставшимися от предыдущих жильцов. Один кот – её кот, Барсук, серый, толстый, сейчас храпевший на подоконнике. Один бывший – Артём, расстались полгода назад, всё ещё иногда писал: «Как ты?», она всё реже отвечала. Одна мама в Калуге, которая каждое воскресенье звонила и спрашивала, ела ли Ника суп.

Жизнь Ники Соколовой была не выдающейся. Жизнь Ники Соколовой ей, в общем-то, нравилась.

Она сняла платье – простое, льняное, тёмно-зелёное, сегодня уже взмокшее от духоты. Бросила на стул. Осталась в белье – тёмно-синий комплект, тот самый, который она купила «для себя», а не для кого-то, и это было важно. Тёмно-синий, потому что чёрный – слишком стандартно, а красный – слишком как в кино. Тёмно-синий – это её цвет. Цвет её решений.

Она посмотрела на себя в зеркале. Худощавая, не худая. Длинные ноги – мамина порода. Тёмные волосы до лопаток, обычно собранные, сейчас распущенные. Лицо – ничего особенного, как ей казалось; мама говорила «у тебя глаза говорящие», но мамам положено так говорить.

– Ну что, Соколова, – сказала Ника зеркалу, – в душ?

Зеркало не возражало.

Она пошла к двери ванной, и в этот момент – в этот самый момент – пол под её ногами исчез.

Не «закружилась голова». Не «потеряла равновесие». Не «упала». Именно – исчез. Так, будто кто-то огромный и равнодушный взял её за плечи и протащил через узкую щель между двумя плотно прижатыми друг к другу мирами.

В ушах щёлкнуло. В груди стало пусто, как при резком спуске самолёта. Глаза зажмурились сами.

И через секунду – она ударилась.

Очень больно. Очень холодно. Очень громко.

Ника открыла глаза.

Над ней был купол. Высокий, чёрный, в нём – точки звёзд, или это были не звёзды, а что-то другое, потому что они складывались в узор, которого не бывает на небе. Под ней – гладкий камень. Тоже чёрный. Холодный, как лёд в морозилке, и она поняла это всем телом сразу – спиной, плечами, ягодицами, бёдрами.

И ещё она поняла, что вокруг – люди. Или не люди. Что-то стоит вокруг.

Она подняла голову.

Их было семеро.

Семеро высоких, стройных, бледных. У всех – острые уши, как в фильмах про эльфов, только не пластиковые, а настоящие, и от этого настоящего стало физически тошно. У всех – длинные волосы: серебряные, чёрные, рыжие, белые, тёмно-русые. На всех – одежда из тёмных тканей с проблесками металлических нитей. У всех – лица слишком красивые, чтобы быть нормальными.

И все семеро смотрели на неё.

Молча.