Маргарита Кирова – Цена моего падения (страница 7)

– Коля, – голос Иры стал жёстче. – Я сказала – покажи.

Он поднял голову. Его глаза встретились с Машиными на секунду – в них было что-то похожее на извинение, но Маша уже не верила в извинения. Он подошёл к Ире, взял её за талию и поцеловал.

Долго. Открытым ртом. Прямо перед Машей.

Ира обвила его шею руками, прижалась всем телом, и они целовались так, будто были одни в комнате. Будто Маши не существовало. Языки, вздохи, лёгкий стон – всё это врезалось в мозг, как раскалённое железо.

Маша смотрела. Она не могла отвернуться. Её тело заледенело, но слёзы уже текли по щекам – горячие, солёные, бессильные. Она слышала, как парни перешёптываются, снимая видео. Слышала, как Анфиса хихикает. Слышала, как Рита говорит: «Смотри, как она плачет, клоунесса».

Когда Ира отстранилась от Коли, её губы блестели, а глаза победно сияли.

– Видела, швабра? – сказала она. – Он меня любит. А ты – никто.

Маша не ответила. Она стояла, прижавшись к двери, и пыталась стать маленькой, невидимой, раствориться в воздухе.

– А теперь, – Ира подошла ближе, – мы хотим кое-что тебе показать. Помнишь паблик «Швабра»? Это мы придумали. Все фото – наши. Все комментарии – тоже наши. Ты думала, тебя ненавидит вся школа? Это мы заставили их тебя ненавидеть.

Она щёлкнула пальцами. Анфиса достала из сумки Машин дневник – тот самый, старый, потрёпанный, который Маша забыла в классе.

– А это что? – Ира взяла дневник, пролистала. – О, стихи. «Ты играешь, а город молчит…» Коля, это про тебя, представляешь? Наша швабра сохнет по тебе.

Коля не поднял головы.

– Кристина, – Ира протянула дневник, – зачитай вслух. Всем будет весело.

Кристина взяла дневник, откашлялась и начала читать громко, с выражением, нараспев:

– «Я хочу, чтобы ты научил меня верить, что не всё серьёзно…» Ой, как трогательно! «Твои пальцы на струнах, мои – на стекле…» Какая поэтесса!

Парни засмеялись. Анфиса захлопала в ладоши. Ира улыбалась, наслаждаясь моментом.

Маша закрыла глаза. Ей казалось, что она сейчас умрёт. Прямо здесь, на грязном кафельном полу, от разрыва сердца. Она слышала свой пульс в ушах – слишком громко, слишком быстро.

– Ладно, хватит, – сказала Ира, забирая дневник. – Это мы потом в паблик выложим. А сейчас – главное представление.

Она подошла к Маше, взяла её за подбородок и заставила поднять голову. Пальцы Иры были холодными и пахли дорогим кремом.

– Ты же из унитаза пьёшь, мы знаем. Вся школа знает, как ты жрёшь в кабинке. Давай, докажи.

– Что? – прошептала Маша.

– Лизни унитаз, – чётко сказала Ира. – Ободок. Языком. Мы снимем, выложим, и ты наконец займёшь своё место.

– Нет, – выдохнула Маша.

– Нет? – Ира сделала вид, что удивилась. – А ты думаешь, у тебя есть выбор?

Она кивнула парням. Они подошли, схватили Машу за руки, за плечи, потащили к ближайшему унитазу. Она попыталась вырваться, но они были сильнее. Гораздо сильнее.

– Пустите! – закричала она. – Не трогайте меня!

– Кричи громче, – посоветовала Ира. – Может, кто услышит. Но уборщица на втором этаже, а в школе больше никого. Так что кричи, нам веселее.

Машу поставили на колени. Кафель был ледяным, влажным, пах дешёвой химией. Она упёрлась руками в пол, пытаясь встать, но парни надавили на плечи, удерживая на месте.

– Лизни, – повторила Ира, стоя над ней.

– Не буду.

Ира ударила её с разворота. У Маши зазвенело в ушах, и она чуть не упала, но её удержали.

– Лизни, или мы сделаем тебе больно. По-настоящему больно.

Маша подняла глаза. Посмотрела на унитаз – старый, с трещиной на ободке, с желтоватыми разводами внутри. Он был чистым – уборщица мыла его сегодня, но это не имело значения. Для Маши он стал символом всего, что с ней сделали. Грязным, унизительным, окончательным.

– Не надо, – прошептала она, обращаясь к Коле. Он стоял в стороне, отвернувшись к стене. Её последняя надежда.

Коля не обернулся.

– Давай быстрее, – сказал один из парней. – У меня батарея садится.

– Ну, швабра, – Ира наклонилась к самому уху. – Мы ждём.

Маша закрыла глаза. Она представила маму – пьяную, равнодушную. Представила пустой холодильник. Представила паблик, где её называли бомжихой. Представила, как учителя отворачивались. Представила Колю, который целовал Иру у неё на глазах.

И поняла, что у неё больше нет сил бороться.

Она наклонилась вперёд и коснулась языком холодного, шершавого фарфора. Один раз. Коротко.

– Мало, – сказала Ира. – Не стараешься. По кругу.

Парни засмеялись. Анфиса включила фонарик на телефоне, чтобы было светлее.

Маша провела языком по ободку. Медленно. Ощущая каждую неровность, каждый шероховатый участок. Вкус был химическим, горьким, с примесью металла и застоявшейся воды. Её вырвало – прямо на пол, жёлчью, потому что в желудке ничего не было.

– Ой, какая брезгливая, – умилилась Рита.

– Давай ещё, – велела Ира. – Чисто, чтобы блестело.

Маша лизнула снова. И снова. И снова. Она перестала считать. Перестала чувствовать. Она стала как механизм, который выполняет команды, потому что если не выполнять – будет больно.

Когда она закончила, её лицо было мокрым от слёз и слюны. Её тошнило, но в желудке уже ничего не осталось. Парни отпустили её, и она упала на пол, свернувшись калачиком.

– Всё сняли? – спросила Ира у парней.

– Всё, – ответил один, пряча телефон в карман.

– Супер. – Ира подошла к Маше, наклонилась, вытерла ей лицо тряпкой для пола – грязной, мокрой, с резким кислым запахом. – Теперь ты наша звезда. Завтра видео будет в тиктоке. Посмотрим, как ты после этого в школу сунешься.

Ира выпрямилась, поправила пальто.

– Пошли, – сказала она свите. – Надоело уже.

Они вышли. Коля уходил последним. Он остановился на пороге, обернулся. Маша смотрела на него снизу вверх – с пола, с грязного кафеля, с красной щекой и мокрым лицом.

– Прости, – тихо сказал он. – Я не хотел.

И вышел.

Дверь закрылась. Ключ щёлкнул снаружи – они заперли её, чтобы она не вышла раньше времени.

Маша осталась одна.

Глава 8. Вирус

Она не знала, сколько просидела на полу.

Может быть, час. Может быть, два. Время растянулось, как резина, потеряло форму. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела на дверь. Иногда в щель пробивался свет – уборщица закончила работу и выключила лампы на втором этаже, но в коридоре горело дежурное освещение.

Тело не слушалось. Ноги затекли, руки онемели. На губах всё ещё был привкус хлорки и фарфора. Маша не пыталась встать. Зачем? Чтобы выйти и увидеть их лица? Чтобы завтра прийти в школу и услышать новый смех?

Лучше лежать здесь. Навсегда.

В какой-то момент она услышала шаги. Кто-то шёл по коридору, тяжело, уверенно. Шаги остановились у двери. Ключ повернулся. Дверь открылась.

На пороге стояла уборщица – тётя Зина, пожилая женщина в синем халате, с ведром и шваброй.

– Ох ты ж, мать честная, – выдохнула она, увидев Машу. – Девка, ты чего тут? Пол холодный, простудишься.