Маргарита Кирова – Цена моего падения (страница 2)
На истории Светлана Борисовна рассказывала про Смутное время: вяло, скучно, по учебнику. Маша слушала, записывала, хотя знала уже всё наизусть. Историю она любила. Там было понятно, кто хороший, кто плохой, где добро, где зло. В жизни всё было сложнее.
Учительница русского была молодой: Татьяна Андреевна два года назад окончила пед, носила модные очки и пыталась быть «своей» для учеников. Получалось так себе. Её уважали, но не любили. Маша любила её уроки, потому что Татьяна Андреевна иногда зачитывала лучшие сочинения вслух. И эти сочинения чаще всего были Машиными.
– Итак, «Преступление и наказание», – начала Татьяна Андреевна. – Домашним заданием было написать, почему Раскольников не выдержал своей теории. Тетради я проверю. Но перед этим, – она улыбнулась, – хочу зачитать отрывок из одной работы. Автор, к моему удивлению, очень глубоко понял образ Раскольникова.
Маша замерла. Сердце забилось где-то в горле.
Татьяна Андреевна начала читать. С первых строк Маша узнала свои слова – про то, как одиночество разъедает душу, как человеку нужно не наказание, а прощение. Она писала это ночью, когда мать спала пьяным сном, а в соседней комнате плакал чужой ребёнок.
– …И поэтому Раскольников не выдерживает не из-за страха, а из-за того, что любит Соню, а любовь не терпит лжи, – закончила Татьяна Андреевна.
В классе повисла тишина. Потом Ира громко шепнула Анфисе:
– Списала из интернета, конечно.
Анфиса захихикала. Кто-то поддакнул. Шёпот пополз по рядам: «да ладно, откуда у неё такие мысли», «наверняка готовое сочинение скачала». Маша сжала ручку так, что побелели костяшки. Татьяна Андреевна попыталась сказать, что работа оригинальная и что она её проверила, но Ира перебила:
– Ой, Татьяна Андреевна, ну вы же знаете, как сейчас в интернете всё пишут. Неужели вы думаете, что Маша Тихонова, у которой трояк по истории, могла такое написать?
– У неё не трояк, – мягко возразила учительница.
– Ну, скоро будет, – улыбнулась Ира.
Класс засмеялся. Маша опустила голову и уставилась в тетрадь. Слёзы подступили к глазам, но она заставила себя не плакать. Не здесь. Не при них.
Татьяна Андреевна свернула обсуждение и закончила урок раньше времени – не выдержала напряжения. Когда прозвенел звонок, Маша вылетела из класса первой. Ей нужно было в туалет. Не по-настоящему, а чтобы побыть одной.
Она зашла в кабинку, закрыла дверь на щеколду, прислонилась к стене. Стена была холодной, кафельной, с нацарапанными ругательствами. Кто-то написал маркером: «Смерть уродкам». Маша не знала, про неё это или нет.
– Ты как? – раздался голос Лены. Подруга, видимо, пошла за ней.
– Нормально, – ответила Маша, вытирая глаза рукавом.
– Врёшь. – Лена прислонилась к двери кабинки с другой стороны. – Маш, не обращай на них внимания. У Иры денег много, а мозгов нет. А у тебя есть голова на плечах. И ты пишешь так, что училка зачитывается.
– Кому это нужно?
– Мне нужно, – твёрдо сказала Лена. – И себе ты нужна. Ты поняла? Себе.
Маша молчала. Потом щёлкнула замком и вышла. Посмотрела на себя в грязное зеркало над раковиной: красные глаза, растрёпанный хвост, бледные губы. Уродка.
– Пойдём, – сказала она. – Сейчас математика. А Ольга Васильевна не любит, когда опаздывают.
Ольга Васильевна была математичкой, старой девой с вечно недовольным лицом. Она преподавала в этой школе двадцать лет и за это время возненавидела всех учеников, особенно бедных. Потому что бедные, по её мнению, не должны были учиться в приличной школе. Им место в ПТУ.
– Тихонова, к доске! – рявкнула она, едва Маша переступила порог.
Маша замерла. Она не была готова: вчера вечером стирала форму и не успела повторить формулы.
– Я…
– Что «я»? – Ольга Васильевна поправила очки. – Или выучила, или нет. К доске.
Маша вышла к доске, взяла мел. Руки дрожали.
– Реши уравнение, – учительница написала на доске пример. – Или тебе мама калькулятор не купила? Или за тебя всё уже проплатили?
Класс захихикал. Ира зевнула демонстративно. Маша попыталась решить, но цифры расплывались перед глазами. Она забыла всё, что знала. Ум опустел, как пересохший колодец.
– Ну что, Тихонова, – голос Ольги Васильевны был сладким, как яд. – Опять двойка? Родители будут недовольны. Ах да, у тебя же папа в тюрьме, а мама… где она? В общаге дрыхнет?
– У меня нет папы, – тихо сказала Маша.
– Тем более. Садись, два. – Учительница повернулась к классу. – Вот так, дети, учатся те, у кого нет домашней поддержки. Учитесь на её примере – что будет, если не стараться.
Маша села за парту. Она не плакала. Она смотрела в окно, за которым серое небо сливалось с серыми домами, и думала: «Почему я? За что?»
Ответа не было.
Большая перемена. Маша достала свой бутерброд – два куска хлеба с плавленым сырком. Хлеб зачерствел ещё сильнее, но есть хотелось. Она пошла в столовую, взяла стакан бесплатного чая: тем, кто приносил еду с собой, чай давали бесплатно. Села за дальний столик у окна.
И тут к ней подошла Рита.
– Ой, – сказала Рита громко, делая вид, что споткнулась. – Извини, я не заметила эту грязную тряпку на полу.
Её нога задела бутерброд, и тот упал на пол. На грязный пол, который мыли раз в день и на котором всё равно оставались разводы и крошки.
Маша молча наклонилась, подняла бутерброд, отряхнула его. Свита Иры, стоявшая у раздачи, заржала. Кто-то крикнул: «Фу, ест с пола!» Кто-то: «Бомжиха!»
Маша откусила. Хлеб пах мылом, но она жевала, не поднимая глаз. Потом запила чаем, встала, выбросила пустой стакан в мусорку и вышла из столовой.
В коридоре она столкнулась с Колей. Он шёл с гитарой за спиной, улыбался своему другу Пашке. Они обсуждали что-то весёлое. Коля увидел Машу, на секунду его взгляд задержался на её лице – и он улыбнулся. Просто так, по привычке.
Маша замерла. В груди стало тесно, будто она вдохнула слишком резко.
– Привет, – сказал Коля.
– Привет, – выдохнула она.
Он прошёл мимо. Даже не обернулся. А Маша стояла и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
«Он со мной поздоровался, – думала она. – Сам. Первый раз за два года».
Это была маленькая победа. И Маша ухватилась за неё, как утопающий хватается за соломинку. Потому что больше у неё ничего не было.
В конце перемены она зашла в туалет – тот самый, на первом этаже, с облезлыми кабинками и вечно забитой раковиной. Там было пусто. Маша закрылась в кабинке, достала из сумки оставшийся кусок хлеба и доела. Быстро, торопливо, чтобы никто не увидел.
Она не знала, что скоро в этой же кабинке её заставят лизать ободок унитаза.
Она не знала ничего.
И, может быть, это было к лучшему.
Глава 3. Бутербродная война
После большой перемены Маша почти физически чувствовала, как бутерброд с пола лежит тяжёлым комом в желудке. Ей казалось, что стыд застрял где-то в горле, и она слышала его так же отчётливо, как чужой смех – звонкий, безжалостный, разлетающийся по столовой, как стая ворон.
Она сидела на биологии и не слушала. Смотрела в окно, где серое небо уже начало темнеть, хотя было только два часа дня. Осень сжимала город холодными пальцами, высасывая последнее тепло из земли, из стен, из людей. Маша думала о том, что у неё нет зонта, а по прогнозу дождь. И о том, что кроссовки протекают. И о том, что дома нет ни хлеба, ни молока, а мать, скорее всего, проспит до вечера, а потом опять уйдёт искать приключения.
– Тихонова, что я сейчас сказала? – голос биологички, молодой женщины с вечно уставшими глазами, прозвучал так резко, что Маша вздрогнула.
Маша повернулась к доске. Там были нарисованы какие-то схемы, но она не смотрела.
– Про… строение клетки? – наугад сказала она.
– Садись, два. Хотя бы слушай, если учить не хочешь. – Биологичка поставила оценку в журнал и продолжила лекцию.
Маша не стала оправдываться. Бесполезно. Она уже поняла, что учителя видят в ней только ту, кем её сделали одноклассники: неудачницу, изгоя, швабру. Даже если она знала ответ, даже если писала лучшие сочинения, это не имело значения. Потому что Маша была не из тех семей, которые делают пожертвования на ремонт класса. Не из тех, чьи родители сидят в попечительском совете. Она была из тех, кого терпят, потому что обязаны, но никогда не защитят.
После биологии была физкультура. Маша ненавидела её больше всего на свете – не потому, что была слабой или неуклюжей, а потому, что физрук Сергей Иванович, мужик с пышными усами и животом, выпиравшим из-под тренировочного костюма, любил делать замечания при всех. Особенно Маше.
– Тихонова, ты опять в трениках до пяток? – гаркнул он, едва она переступила порог спортзала. – Чего стесняешься? Жира там нет, одни кости! Давай, переодевайся как все.
Маша стояла в длинных чёрных трениках, которые достала из секонд-хенда три года назад. Они были ей велики на два размера, но она подворачивала пояс и подтягивала резинку. В них она чувствовала себя защищённой: никто не видел её худых ног, острых коленей, бледной кожи.
Она пошла в раздевалку. Девочки уже были там: смеялись, болтали, поправляли волосы перед зеркалом. Ира, Анфиса, Кристина, Рита. Обычные девочки. Маша старалась переодеться быстро, отвернувшись к стене, но Ира заметила её.
– О, наша модель пришла, – протянула она. – В новых тряпках?