Маргарита Кирова – Цена моего падения (страница 1)
Маргарита Кирова
Цена моего падения
Глава 1. Утро вечера мудренее
За десять минут до звонка будильника Маша уже сидела на краю дивана и проверяла школьную блузку. Ткань всё ещё была сырой. Если к первому уроку не высохнет, Ира заметит. А если Ира замечает хоть что-нибудь, день можно считать испорченным.
Тело будило её раньше звонка не из прилежания – из страха. Она лежала на узком диване, который когда-то был её детской кроватью, и смотрела в потолок с жёлтыми разводами. Сверху, этажом выше, опять подтекало. Из соседней комнаты тянуло перегаром: там, на продавленном диване, спала мать, свалившись прямо в одежде.
В комнате было холодно. Батареи в общежитии грели через раз, и октябрьское утро встречало Машу липкой сыростью, которая пробиралась под одеяло. Она села, кутаясь в старенький халат, и поставила босые ноги на пол. Линолеум был ледяным – Маша вздрогнула, но не вернулась в постель. Некогда.
Из крошечной кухни, которую они делили с двумя другими семьями на этаже, доносился кашель: тётя Клава из сорок пятой комнаты опять курила у форточки, хотя у неё был рак лёгких. Маша прошла мимо, поздоровалась шёпотом, налила воду в чайник. Чайник был старый, советский, с отбитой ручкой, и грелся вечность. Она стояла, смотрела в мутное окно и слушала, как где-то за стеной плачет ребёнок: у семьи из тридцать девятой комнаты был младенец, который орал каждую ночь.
– Могла бы спать, – пробормотала тётя Клава, выпуская дым в форточку. – Чего вскочила ни свет ни заря?
– Школа, – коротко ответила Маша.
– А-а, – кивнула женщина и больше не спрашивала.
Маша вернулась в комнату. Мать спала на диване лицом к стене, накрывшись старым пальто: одеяла вчера не хватило, а последние деньги она выпила и новое не купила. Маша на цыпочках прошла к тазу у батареи. Там, в холодной воде, отмокала её школьная форма – единственный приличный комплект на весь год: тёмно-синяя юбка, белая блузка, жилетка. Всё куплено два года назад в секонд-хенде, и юбка уже стала коротковата, но Маша подвернула подол внутрь и подшила так, что никто не замечал. Кроме тех, кто замечал всё.
Вода в тазу была мыльной и мутной. Маша выстирала форму вчера вечером, но не выжала как следует, и теперь ткань оставалась сырой. Она отжала блузку, приложила к щеке – холод пробрал до зубов. Ничего, подсохнет по дороге.
Она одевалась перед маленьким трюмо, которое два года назад вытащила с помойки. Зеркало было мутным, в пятнах, и, может быть, поэтому смотреться в него было чуть легче. Чёткое отражение требовало ответа. А Маша не знала, что ответить своему отражению.
Из зеркала смотрела бледная девочка с огромными серыми глазами, слишком светлыми волосами и тонкими чертами, которые при другом свете могли бы показаться красивыми. Но Маша давно привыкла видеть не это. Она видела худобу, синеву под глазами, торчащие ключицы и словно слышала хором все школьные прозвища сразу. Швабра. Моль. Бомжиха. После такого трудно верить в красоту – даже если она вдруг смотрит тебе прямо в лицо.
Она собрала волосы в низкий хвост: чем незаметнее, тем безопаснее. Краситься было нечем: почти пустой тюбик туши Лена отдала ей ещё весной, и тушь давно засохла. Но дело было даже не в ней. Машу пугало другое: стоит стать чуть заметнее – и кто-нибудь обязательно решит поставить её на место.
– Мать, я ушла, – сказала она громче обычного.
Мать не ответила – только перевернулась на другой бок и всхрапнула.
Маша взяла сумку – старый рюкзак с оторванной лямкой, которую она пришила синей ниткой. Проверила, на месте ли дневник, пенал, сэндвич – два куска хлеба с плавленым сырком, купленным по акции. На сырок ушли последние деньги, отложенные на обед. Хлеб уже начал черстветь, но это неважно. Главное – не голодать.
Выйдя из общежития, Маша глубоко вдохнула холодный утренний воздух. Район был серым: панельные пятиэтажки, гаражи, лужи. Ни деревьев, ни скамеек, ни нормального тротуара. До школы нужно было идти сорок минут. Автобус стоил тридцать рублей, а у Маши в кошельке лежало двадцать семь. На хлеб. Поэтому она шла пешком. Каждое утро. В любую погоду.
Она шла быстро, чтобы не замёрзнуть. Ветер дул в лицо, и сырая блузка липла к телу. Маша обхватила себя руками – так теплее. Мимо проезжали машины, кто-то сигналил, кто-то свистел. Она не оборачивалась. Научилась не оборачиваться.
На полпути, у поворота к старому парку, её догнала Лена.
– Машка! – запыхавшись, крикнула подруга. – Стой, я за тобой с другого конца улицы бегу!
Лена была полной противоположностью Маши – яркая, громкая, с рыжими волосами, которые красила хной из аптеки, и с цветастым платком, найденным в секонд-хенде. Форма у неё была такая же дешёвая, но Лена умудрялась носить её с вызовом: расстёгнутая жилетка, закатанные рукава, на шее бусы из пластика.
– Ты чего не в автобусе? – спросила Маша, ускоряя шаг, чтобы подруга не отставала.
– А ты чего? – парировала Лена. – Денег нет, как и у меня. Но я хотя бы не гордая: влезла вчера без билета, кондукторша не заметила.
– В следующий раз заметит.
– В следующий раз придумаю что-нибудь новенькое. – Лена заглянула Маше в лицо. – Ты чего такая кислая? Опять не выспалась?
– Мать вчера буянила.
– Понятно. – Лена замолчала на несколько шагов, потом толкнула Машу плечом. – Слушай, а твой Колян вчера после уроков в коридоре стоял с гитарой. Такой классный был – напевал что-то из «Короля и Шута». Я мимо проходила, он мне улыбнулся.
Маша почувствовала, как к щекам приливает кровь. Даже на холоде.
– Он не мой, – пробормотала она.
– Ой, да ладно! Ты на него так смотришь, что он уже должен был сгореть на месте. – Лена понизила голос. – Я придумала план.
– Какой ещё план? – Маша насторожилась.
– После уроков я тебя случайно толкну в его сторону. Ты извинишься, он улыбнётся, и вы разговоритесь.
– Это глупо.
– Это гениально! – Лена поправила платок. – Слушай, Маш, ну сколько можно? Ты в него уже два года влюблена, стихи в дневник пишешь, а он даже не знает, как тебя зовут.
– Знает, – тихо сказала Маша. – Он один раз спросил у учительницы, кто написал лучшее сочинение по «Войне и миру». И ему сказали, что это Маша из 10-Б.
– И всё? – Лена вытаращила глаза. – И ты на этом построила свою надежду?
– Я ничего не строю. – Маша закусила губу. – Просто… он хороший. Он никогда не смеялся надо мной. Даже когда Ира при всех назвала меня шваброй, он не засмеялся.
– Не засмеялся – это теперь стандарт мужского поведения? – фыркнула Лена. – Маш, ты себя вообще слышишь? Ты достойна большего, чем «не засмеялся».
– Чего я достойна? – горько усмехнулась Маша. – Общаги, пустого холодильника и того, что меня в школе называют бомжихой?
Лена не нашлась, что ответить. Они прошли ещё несколько метров молча. Потом Лена сжала Машину руку.
– Я тебя не брошу, – сказала она. – Что бы ни случилось.
– Знаю, – ответила Маша и почти поверила.
Глава 2. Роль классной швабры
Школа встретила Машу привычной смесью хлорки, жареных пирожков и дешёвого освежителя воздуха, которым безуспешно пытались перебить запах сырости. Здание считалось одним из лучших в районе, хотя краска на стенах слезала пластами, а в коридорах трескалась плитка. Здесь учились дети тех, у кого были деньги и связи. Поэтому школу держали на плаву. И поэтому в ней так хорошо умели замечать, кто лишний.
Кабинет 10-Б был на втором этаже, у пожарного выхода. Когда Маша вошла, разговоры на секунду споткнулись, будто класс просто проверил: она правда пришла? Потом всё вернулось на свои места. Никто не поздоровался. Никто не позвал. Маша скользнула к последней парте у окна – месту, которое давно принадлежало ей одной.
У класса было простое устройство мира, которое никто не объяснял вслух, потому что все и так его чувствовали.
Наверху стояла Ира Вознесенская: дочь городского судьи, идеально ухоженная, с укладкой, маникюром и той уверенностью, которая появляется у людей, привыкших получать своё без очереди. Вокруг неё держалась свита: Анфиса – длинная и презрительная; Кристина – круглолицая блондинка, поддакивающая каждой Ириной реплике; Рита – тихая, но злая, а потому самая опасная.
Ниже были «обычные» – те, кто не входил в свиту, но и не был изгоем. Их было большинство. Они не трогали Машу, но и не защищали. Просто делали вид, что её нет. Как нет трещины на стене, к которой все привыкли.
А ниже всех была Маша. Не соперница, не участница, не «одна из». Просто удобная фигура для коллективной тренировки в жестокости.
Она достала дневник. Старый, потрёпанный, с оторванным уголком. В него она записывала домашние задания, а на последних страницах – стихи. Про Колю. Про небо. Про то, как хочется улететь.
– Доброе утро, класс, – раздался голос классной руководительницы.
Светлана Борисовна вошла в класс с огромной сумкой и папкой бумаг. Ей было под пятьдесят, она носила очки в золотой оправе и вечно жалела себя: жизнь не сложилась, зарплата маленькая, ученики не слушаются. Она была трусливой, как заяц. И Маша это знала.
– Сначала история, потом русский, потом математика, – пробормотала Светлана Борисовна, раскладывая бумаги. – Да, кстати, Ира, твоя мама звонила. Сказала, что ты вчера ездила на олимпиаду. Молодец, гордость школы.
Ира улыбнулась – самодовольно, победно. Посмотрела на Машу мельком, как на пустое место. Маша опустила глаза.