Маргарита Кирова – Цена моего падения (страница 11)

– Я не люблю, когда на меня тратятся.

– Привыкай, – ответил он слишком быстро и тут же смягчил тон. – Хотя бы на время. Потом будешь ругаться.

Она ничего не сказала, но вечером всё же надела мягкие серые штаны и кофту. Ткань была такой приятной, что от этого хотелось плакать ещё сильнее.

Глава 11. Ложь на чистой простыне

К концу третьего дня Маша поняла, что в роскоши тоже можно задыхаться.

Не от изобилия – от собственной чужеродности в этой жизни.

Она не умела пользоваться кофемашиной на кухне. Не знала, как держать тяжёлый нож для стейка. Сначала даже боялась закрывать за собой стеклянную дверь в душевой кабине – казалось, если слишком сильно потянуть, всё разлетится вдребезги, и тогда станет видно, что она из другого мира, где двери держатся на честном слове и скотче.

Однажды утром Зоя оставила ей завтрак на кухонном острове: омлет, два кусочка красной рыбы, тосты, апельсиновый сок. Маша села на высокий стул и вдруг поняла, что не знает, как к этому подступиться. Красную рыбу она пробовала пару раз в жизни – на Новый год у соседей, когда их пожалели и позвали за стол. Она смотрела на тонкие ломтики и чувствовала себя самозванкой.

– Если не любишь, я уберу, – сказал Альберт, входя на кухню. Он был в рубашке и тёмных брюках, волосы влажные после душа. Вид у него был не сонный, а уже дневной, собранный.

– Я не говорила, что не люблю.

– Ты так смотришь, будто это инопланетянин на тарелке.

Маша опустила глаза.

– Просто я такое не ем.

– Тогда ешь то, что сможешь. Зоя может сделать тебе хоть гречку с котлетой, хоть манную кашу.

– Манную не люблю.

– Уже хорошо. Значит, есть точки опоры.

Он налил себе кофе, прислонился бедром к столешнице и вдруг спросил:

– Тебя ищут дома?

Маша сжала вилку.

– Нет.

Это была ложь. Не то чтобы большая – она и правда не была уверена, ищет ли её мать. Но с утра телефон показывал три пропущенных с неизвестного номера и два – с маминого. Она не перезванивала. Представляла, как услышит хриплый голос: «Ты где шляешься?» И всё. Не тревога, не любовь, не слёзы – только раздражение. От этого звонить было страшнее, чем не звонить.

– Ты можешь не отвечать, – сказал Альберт, видя, как она напряглась. – Я не собираю досье.

– У меня мама… – она замялась. – Нестабильная.

Он кивнул, будто понял больше, чем она сказала.

– А папа?

– Нет.

Это слово далось легче всего. Оно не требовало пояснений.

Днём Маша наконец включила тикток. Сама не знала зачем. Может, чтобы проверить, существует ли всё это по-прежнему, или чтобы наказать себя. Видео всё ещё было. Пятьсот тысяч просмотров. Комментариев столько, что экран приходилось долго листать. «Вот это чучело». «Кто знает школу?» «Такая сама просилась». «Бедная, но смешная». «Почему мне жалко и мерзко одновременно?»

Кто-то сделал нарезку момента, где она наклоняется к унитазу, и наложил музыку. Кто-то сделал мем с её лицом. У паблика появились подражатели. Унижение, как плесень, расползлось за пределы исходного видео и зажило собственной жизнью.

Она не заметила, как в дверном проёме появился Альберт.

– Опять смотришь? – спросил он.

Маша вздрогнула и быстро выключила экран.

– Случайно.

– Нет.

Он подошёл ближе, протянул руку.

– Дай.

– Зачем?

– Дай телефон.

– Нет.

– Маша.

Его голос не стал жёстким, но в нём появилась линия, которую нельзя было перешагнуть. Она нехотя вложила телефон в его ладонь.

Альберт долго смотрел на экран. Маша не видела, что именно он делает. Потом он выключил телефон и положил его на стол.

– На пару часов побудешь без него.

– Это не поможет.

– Поможет хотя бы тем, что ты не будешь добровольно жевать стекло.

– Но все же смотрят.

– Все пусть и смотрят, – сказал он. – А ты нет.

Ей хотелось огрызнуться, что это её жизнь и её позор, но сил не было. Вместо этого она сказала:

– Вы не понимаете.

Альберт сел напротив.

– Объясни.

Она засмеялась – коротко, зло, без веселья.

– Смешно. Все говорят: объясни. Учителя говорят: не реагируй. Подруга говорит: давай я им глаза выцарапаю. Вы говорите: не смотри. А у меня это уже внутри. Понимаете? Не в телефоне. Не в тиктоке. Во мне. Как будто мне кожу содрали и все теперь видят мясо.

Он долго молчал.

– Понимаю частично, – сказал он наконец. – Полностью не могу. Но частично – да.

– Вас тоже заставляли лизать унитаз?

– Нет, – спокойно ответил он. – Меня били в раздевалке за то, что я заикался. Носом в кафель не тыкали, но тоже было неприятно.

Она подняла на него глаза. Он не улыбался. Говорил без театра.

– И что, прошло? – спросила Маша.

– Не совсем. Просто стало тише.

Он поднялся, вернул ей телефон.

– Когда захочешь есть – спускайся. И… если снова полезешь смотреть это, позови меня. Будем смотреть вместе и материться.

На четвёртый день она вышла из комнаты сама. Не потому что поправилась, а потому что сидеть взаперти стало ещё тяжелее. Пентхаус оказался огромным, но не кричащим. В нём было много воздуха, дерева, серых и тёплых песочных оттенков; книжные полки уходили до потолка, у окон висели тяжёлые шторы, у стены стоял кожаный диван, а у окна – чёрный рояль. Рояль в таком доме удивил её больше всего.

Она остановилась возле него.

– Умеете играть? – спросила она у Альберта, который работал за ноутбуком в гостиной.