Маргарита Кирова – Цена моего падения (страница 10)

Глава 10. Белые простыни

Следующие два дня Маша почти не выходила из комнаты, где её поселил Альберт.

Ей казалось, что белизна вокруг – это ловушка. Белые стены, белые простыни, белая дверь в ванную, белая чашка на прикроватной тумбочке, белый халат, который Зоя, молчаливая домработница, оставила ей на стуле. Всё было таким чистым, что Маше становилось страшно сделать лишнее движение. Она двигалась осторожно, как человек, который случайно зашёл в музей и боится задеть что-нибудь рукавом.

На тумбочке лежал её телефон. Она не сразу решилась его включить. Долго смотрела на чёрный экран и думала, что по ту сторону – школа, паблик, комментарии, хохот, Ленины сообщения, пропущенные звонки от матери, если мать вообще заметила, что её нет. Когда она всё-таки нажала кнопку, уведомления посыпались так густо, будто кто-то открыл над ней люк с мелкими камнями.

Лена: «Ты где?»

Лена: «ЖИВАЯ?»

Лена: «Мне Ира ничего не говорит. Маш, ответь».

Лена: «Пожалуйста».

Незнакомые номера. Стикеры в классном чате. Скриншоты из тиктока. Новые издёвки. Кто-то прислал ссылку на видео ещё раз, будто Маша могла забыть, как выглядит собственное унижение.

Она выключила звук и снова положила телефон экраном вниз. С этим предметом невозможно было жить, но без него было ещё страшнее.

Вечером пришёл Альберт. Он не стал входить без стука – сначала тихо постучал, потом приоткрыл дверь и спросил:

– Можно?

Маша сидела на кровати, подтянув колени к груди. На ней была его футболка – та самая, в которой она очнулась, слишком длинная, будто чужая жизнь свисала с её плеч складками. Она кивнула.

Альберт вошёл с подносом. На нём была тарелка с тостами, маленькая миска с овсянкой и кружка чая с лимоном.

– Ты почти ничего не ела днём, – сказал он. – Это не допрос. Просто констатация.

Маша опустила глаза.

– Я не хочу.

– Я знаю. Но тело не спрашивает, хочешь ты или нет. После холодной воды, после шока, после всего… ему нужна еда.

Он поставил поднос на столик, сел в кресло напротив, не нависая, не давя. От этого Маша и сбивалась с толку сильнее всего. Все взрослые, которых она знала, или орали, или жалели так, что становилось стыдно. Альберт не делал ни того, ни другого. Он просто был рядом. Как будто так и должно быть.

– Вы всем так помогаете? – спросила она, глядя в чашку.

– Нет.

– Тогда почему мне?

Он помолчал. В тишине за окном шуршали шины машин по мокрому асфальту.

– Потому что я успел, – сказал он наконец. – Потому что ты оказалась на моём пути. Потому что если бы я прошёл мимо, я бы потом с этим не жил.

– А если я обманщица? – тихо спросила Маша. – Если я плохая?

– Тогда ты была бы плохой живой, а не мёртвой, – ответил он.

Она не поняла, шутит он или нет. Вроде бы лицо у него не изменилось, но уголок рта дрогнул. Маша впервые за много дней почувствовала что-то похожее на тёплое движение внутри – не смех, не радость, а удивление. Ей никто не отвечал так.

Она взяла ложку и съела три ложки овсянки. Только чтобы он ушёл. Но он не ушёл сразу. Подождал, пока она допьёт чай, потом поднялся.

– Завтра приедет врач. Нормальный. Не психиатр, если ты об этом сейчас подумала. Просто проверить, не началось ли воспаление лёгких и как у тебя с давлением. Не пугайся.

– Я не боюсь врачей, – солгала она.

– Боишься, – спокойно сказал он. – Но я буду рядом.

Он уже дошёл до двери, когда Маша спросила:

– Вы видели… что про меня в телефоне?

Он обернулся. Тёмные глаза на секунду задержались на её лице.

– Что-то видел.

– Всё?

– Достаточно.

У неё к горлу подступил сухой ком.

– И не противно?

– Противно – тем, кто это сделал, – сказал он. – Тебе нет.

Он ушёл, а Маша ещё долго сидела неподвижно, прижав ладони к кружке, в которой давно остыл чай.

Ночью ей снился туалет. Не тот школьный, облезлый, а какой-то бесконечный, тянущийся коридорами во все стороны. В каждой кабинке стояли Ира и её подружки, и везде был Коля, и везде он целовал Иру, а Маша никак не могла закрыть глаза. Проснулась она от собственного крика – резкого, хриплого.

Дверь распахнулась почти сразу.

– Маша? – Альберт вбежал босиком, в серой футболке и тёмных спортивных штанах. Волосы были растрёпаны, будто он тоже спал. – Что случилось?

Она сидела на кровати, задыхаясь, с мокрым лицом и липкими ладонями. Ноги дрожали так сильно, что одеяло ходило ходуном.

– Сон, – выдавила она. – Просто сон.

Альберт не приблизился сразу. Встал в двух шагах, как будто ждал разрешения.

– Можно сесть?

Она кивнула.

Он сел на край кровати, но не коснулся её. Только спросил:

– Воды?

Маша покачала головой, потом сама не заметила, как наклонилась и уткнулась лбом ему в плечо. Тело сделало это раньше, чем разум успел запретить. Она замерла, ожидая, что он отодвинется, скажет: «Извини, так нельзя». Но Альберт только осторожно положил ладонь ей между лопаток и медленно, по-детски погладил.

– Всё, – тихо сказал он. – Это просто ночь. Она кончится.

Она плакала молча, без всхлипов, будто вода вытекала из неё сама по себе. А он сидел неподвижно, чтобы не спугнуть, и Маша подумала, что никто никогда не был рядом с ней так бережно. Даже Лена, которая любила её всем своим шумным сердцем, всегда спасала громко – словами, матом, идеями. А здесь было тихо. И эта тишина держала.

Утром приехал врач – женщина лет пятидесяти, в светлом пальто и с тяжёлой сумкой. Она пахла дорогим мылом и чем-то аптечным.

– Простуда на подходе, истощение, нервное перенапряжение, – резюмировала она после осмотра. – Спать, есть, не мёрзнуть. И желательно больше не устраивать подростковых драм с прыжками с мостов.

Маша вспыхнула, но врач уже писала что-то в блокноте.

– Я не ребёнок, – тихо сказала Маша, когда та ушла.

– Для врачей все либо дети, либо трупы, – ответил Альберт. – Лучше быть в первой категории.

В тот день Зоя принесла в комнату пакет с одеждой: тёплые спортивные штаны, длинную домашнюю кофту, носки. Новые. Не из секонд-хенда, не чужие, не заштопанные.

Маша смотрела на них с тревогой.

– Я не смогу за это заплатить, – сказала она.

– Не надо платить.

– Но я не просила.

– А я не спрашивал, – сказал Альберт. – Это не сделка. Ты простудишься в одной футболке.