Маргарита Кирова – Цена моего падения (страница 12)

– Три мелодии и одну позорную версию «К Элизе», – ответил он.

– Зачем тогда рояль?

– Мама любила музыку. После неё остался.

Впервые он сказал о семье не общими словами. И впервые Маша поняла, что в этом большом, тёплом, чистом доме тоже есть мёртвые зоны, куда лучше не лезть.

Вечером они ужинали вдвоём. Зоя ушла, кухня стала тише, за окнами горел город. Маша ела суп и всё время ловила себя на том, что следит за движениями Альберта. Он держал ложку уверенно, говорил мало, но когда говорил, слушать было легко. Слишком легко. Это пугало сильнее, чем если бы он был просто красивым. Красивых она видела в интернете. А вот таких, рядом с которыми не надо притворяться, – никогда.

– Почему вы не спрашиваете про школу? – спросила она.

– Потому что если захочешь, расскажешь сама.

– А если не захочу?

– Тогда не расскажешь.

– Но вам же интересно.

– Конечно интересно. – Он пожал плечами. – Мне интересно, почему у тебя на запястье синяк в форме пальцев. Почему ты вздрагиваешь от звука воды в трубах. Почему, когда в коридоре хлопает дверь, ты перестаёшь дышать. Мне всё это интересно. Но это не значит, что я имею право вытаскивать из тебя слова.

Маша смотрела в тарелку. Сердце билось слишком громко.

– А если я наврала вам всё? – снова спросила она.

– Тогда, видимо, у тебя были причины.

– И вы всё равно мне верите?

– Я верю тому, что вижу, – сказал он. – А вижу я человека, которому очень больно.

Ночью она впервые за долгое время уснула без кошмара. Просто провалилась в тёмную, ровную усталость.

Глава 12. Неделя без школы

К седьмому дню Маша начала бояться возвращения сильнее, чем смерти.

Смерть хотя бы была короткой. А возвращение обещало быть длинным, липким, с тысячей взглядов, телефонных камер и кривых улыбок. Она думала об этом с утра до ночи и всё чаще ходила по комнате кругами, словно от этого могла истереть в полу дыру и провалиться в другой мир.

На шестой день Альберт принёс ей рюкзак. Новый. Чёрный, простой, без крупных логотипов, но явно дорогой.

– Зачем? – спросила Маша.

– Потому что твой старый держался на одной нитке. И потому что ты всё равно рано или поздно вернёшься в школу.

– Я могу не возвращаться.

– Можешь. Но тогда за тебя это решат они.

Она села на кровать, взяла рюкзак на колени, провела пальцами по плотной ткани. У неё никогда не было новой вещи, которую никто не носил до неё. Даже запах у рюкзака был другой – не сырой подвал и не чужой шкаф, а магазин, бумага, пластик, что-то ровное, аккуратное.

– Все будут думать, что я… – начала она.

– Что ты что? – спросил Альберт.

– Что я содержанка. Что вы мне всё купили. Что я… – она сглотнула, – продаюсь.

Он медленно выдохнул, будто сдержал резкое слово.

– Пусть думают. Или не бери. Но, Маша, если ты начнёшь мерить каждый свой шаг чужой мерзостью, они победят ещё до того, как ты войдёшь в класс.

Она молчала. Потом кивнула.

В тот же вечер она впервые за эти дни заговорила с матерью. Позвонила сама. Мать взяла не сразу, а когда взяла, голос у неё был хриплый и злой.

– Ты где?

– У подруги.

– Нагулялась?

– Мам…

– Денег нет, если что.

– Я не за деньгами.

На том конце повисла тишина. Потом мать спросила уже тише:

– Ты живая?

И от этого простого слова у Маши защипало в глазах. Потому что в нём было всё: и опоздавшая тревога, и бессилие, и то, что их жизнь давно сломана так, что даже забота звучит как обвинение.

– Живая, – ответила она. – Я скоро приду за вещами.

– Делай что хочешь.

Мать сбросила. Маша сидела на кровати с телефоном в руке и понимала, что вернуться домой сейчас не сможет. Не после белых простыней, не после тёплой воды, не после чужой тихой заботы. Ей было стыдно за это так же сильно, как за всё остальное.

Вечером Альберт постучал в её дверь, держа две кружки какао.

– Я ненавижу это слово, – сказала Маша, принимая кружку.

– Какое?

– «Скоро». Этим словом все пугают. Скоро вернёшься. Скоро станет легче. Скоро забудется. А вдруг нет?

– Может, и не забудется, – сказал Альберт. – Я бы на забывание не ставил.

– Тогда на что?

– На то, что ты научишься жить рядом с этим так, что оно перестанет командовать.

Они сидели на подоконнике в гостиной. За стеклом дрожал мокрый город, красные огни машин тянулись нитями.

– Вам легко говорить, – сказала Маша. – У вас же всё было.

– У меня? – он усмехнулся. – У меня был очень богатый отец, очень красивая мама, очень дорогая школа и очень много людей, которые при виде меня сначала видели фамилию, а уже потом человека. Не всё, Маша. Просто другой набор проблем.

– Но вас хотя бы никто не снимал в туалете.

– Это да, – признал он. – Тут спорить не буду.

Она посмотрела на него и вдруг заметила, как он устал. Не по виду: внешне Альберт всегда держался прямо, чисто, собранно. Усталость сидела у него в паузах, в том, как он иногда замирал у окна, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.

– А вы один живёте? – спросила она.

– Да.

– Совсем?

– Зоя приходит днём. Водитель иногда. Отец – по праздникам, когда надо показать, что у нас семья. В остальное время – да, совсем.

Маша неожиданно для себя сказала:

– Тогда вы тоже врёте всем. Что вам нормально.

Он повернул голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга так прямо, что Маше захотелось отвернуться. Но она не отвернулась.