Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 7)
– Считаю.
Он смотрит на меня, на Аграфену, на открытую дверь.
– Вернись в комнату.
Тело поднимается.
Шаг назад.
Ещё.
Нить слабеет.
Каждое возвращение хуже побега.
Иван подходит ближе. Слишком близко для человека, который видел, как я двигаюсь без кожи.
– Ты можешь открывать замки.
– Ты можешь красть святыни. У всех свои таланты.
– Ты могла уйти?
– Нет.
Он слышит правду.
Это его успокаивает.
Глупый.
Правда не бывает безопасной только потому, что она удобна.
Он провожает меня обратно сам. Не касается, но идёт у плеча. В комнате Аграфена суетится с новой свечой и шепчет молитвы так быстро, что слова слипаются.
– Выйди, – говорит Иван.
Старуха исчезает.
Дверь закрывается.
Я стою у окна. Он у стола. Между нами семь шагов, может, меньше. Ночь снаружи пахнет водой и мокрой корой.
– Объясни закон, – говорит он.
Я молчу.
Он сжимает челюсть.
– Василиса.
Имя в его голосе почти приказ, но ещё нет. Мне интересно, где у него та граница, за которой желание становится насилием. Люди редко знают её в себе: переходят, а потом удивляются крови на сапогах.
– Ты уже понял достаточно, – говорю я.
– Недостаточно.
– Для чего?
– Чтобы не быть дураком.
– Поздно.
Он делает шаг.
Я не отступаю.
– Кто владеет кожей, владеет телом, – говорю я. – Не мыслями. Не памятью. Не ненавистью. Только телом и силой, если умеет звать её правильно. Ты не умеешь.
– Научусь.
– Обожжёшься.
– Не впервые.
Я смотрю на его руки. На костяшках свежие ссадины. Не лесные. Старые, поверх старых. Мужчина, который бьёт стены, когда не может ударить людей.
– Кожа вернётся ко мне, если я коснусь её без твоего приказа, – говорю я. – Поэтому ты прячешь её. Если кожа сгорит без меня, я стану смертной: слабой, человеческой до конца. Если её разрежут, меня будет резать вместе с ней. Если её отдадут другому, закон перейдёт к нему.
Иван слушает очень тихо.
– Значит, мне нельзя её терять.
– Тебе нельзя было её брать.
– Это разные вещи.
– Пока.
Он улыбается краем рта.
В этом лице легко понять, почему люди идут за ним. Не потому что он добрый. Добрых любят за ужином и забывают, когда приходит голод. Иван голоден так ясно, что рядом с ним даже сытые вспоминают свои пустоты.
Опасный мальчик.
Нет. Не мальчик.
Мальчик не спрятался бы в яме у священной рощи. Не дождался бы, пока ведьма снимет силу. Не взял бы кожу голыми руками.
– Ты сказала, сила слушается владельца, если он умеет звать её правильно, – говорит он. – Как?
Я позволяю себе улыбку.
– Ласково.
Он почти смеётся.
– Я серьёзно.
– Я тоже.
Он отворачивается к окну.
И тут я толкаю.
Не рукой.
Сном.
Я беру то, что увидела на девятом шаге: тёмную комнату, тяжёлый стол, детское ожидание, мужскую ладонь, прошедшую мимо. Вытягиваю из памяти Ивана нитку. Не рву. Только трогаю.
Он замирает.
Плечи каменеют.
– Что ты делаешь?
Голос у него ниже.