Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 6)

Аграфена крестится мокрой рукой.

На её запястье красная нить. Оберег от дурного глаза. Узел завязан неправильно: просит не защиты, а болезни. Кто-то в тереме желает ей долгой боли в суставах.

Я могла бы сказать.

Не говорю.

Пусть люди носят то, что заслужили.

– Если боишься, уйди, – говорю я.

– Царевич велел вымыть.

– Царевич велел тебе не умереть?

Она сжимает губы.

У неё смелость старых служанок: маленькая, костлявая, бессмертная от привычки к чужим приказам.

– Видала я девок страшнее тебя, – говорит она. – После родов, после пожара, после мужниных кулаков. Тебя хоть мыть удобно. Кости на месте.

Я смотрю на неё дольше.

Она опускает глаза первой, но не отступает.

– Волосы расчеши, – говорю я.

– Сама знаю.

Она знает.

Пальцы у неё сухие, цепкие. Она разбирает мои волосы медленно, прядь за прядью, вытягивает из них мох, хвою, крошечную птичью косточку. Когда гребень задевает кожу у виска, я вижу Ивана не глазами.

Он внизу, в малой зале. Ходит от стены к стене. Сумка с кожей лежит на столе перед ним. Он не открывает её. Боится, что она посмотрит в ответ.

Хорошо.

Пусть боится.

– Больно? – спрашивает Аграфена.

Я возвращаюсь в тело.

Гребень застрял в колтуне.

– Нет.

– Врёшь.

– Да.

Она фыркает.

Люди странны. Боятся правды, но радуются, когда им дают маленькую честность, которую они могут пережить.

После купания мне дают платье. Серое, простое, с закрытым горлом. На рукавах пахнет лавандой и мышиным гнездом. Аграфена стягивает шнуровку так крепко, будто платье может удержать то, что под ним.

Не может.

Я чувствую свои границы.

Они новые.

Семь шагов от Ивана, если кожа при нём. Иногда больше, если он забывает обо мне. Иногда меньше, если касается свёртка. Дверь можно открыть. Окно можно разбить. Ногу за порог можно вынести.

А потом тело возвращается.

Не сразу. Закон любит дать надежду, прежде чем ударить. На восьмом шаге под рёбрами натягивается нить. На девятом становится трудно дышать. На десятом ноги перестают быть моими.

Я проверяю это ночью.

Иван думает, что запер меня в верхних покоях.

Дверь закрыта снаружи. Железная задвижка. Старый замок. Смешно. Железо служит людям, потому что не помнит, чем было в земле.

Я кладу ладонь на дверь.

– Откройся.

Замок щёлкает.

Аграфена, дремлющая на табурете у стены, вскакивает. На груди у неё деревянный крестик, в руке свеча. Пламя дрожит так же, как её подбородок.

– Куда?

– Считать.

– Что считать?

– Шаги.

Она не понимает.

И хорошо.

Я выхожу в коридор. Половицы скрипят под босыми ступнями. Дом старый, сонный, полный чужих дыханий. Внизу храпит стражник. В стене скребётся мышь. За окном речка говорит с камнями.

Один шаг.

Два.

Пять.

Семь.

На восьмом боль поднимается в грудь.

На девятом я останавливаюсь, потому что воздух превращается в тонкую проволоку. Иван спит внизу. Я чувствую его сон: тёмная комната, тяжёлый стол, мужская рука проходит мимо детской головы и ложится на плечо другому мальчику.

Отец.

Значит, вот где у него мягкое.

Я делаю десятый шаг.

Колени подламываются.

Аграфена вскрикивает и роняет свечу. Пламя касается дорожки, но гаснет, будто его лизнули холодным языком.

Я стою на четвереньках посреди коридора и смеюсь. Тихо. Неправильно. От боли, от злости, от радости, что закон хотя бы показывает зубы, а не прячет их.

Снизу раздаётся удар. Потом шаги.

Иван появляется на лестнице с ножом в руке и без кафтана. Волосы растрёпаны. На лице сон, сорванный вместе с кожей.

– Что ты сделала?

Я поднимаю голову.