Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 4)

– Это так не работает, – говорю я.

– Ты уже изучил меня?

– Начал.

– Не режься.

Я хватаю её за пятку.

Она не дёргается. Но в тот же миг воздух становится холоднее. Трава у моего колена покрывается серебристой изморозью. От её кожи идёт не тепло, а что-то странное, глубокое, как от камня в пещере.

– Прикажешь не сопротивляться? – спрашивает она.

– Не нужно.

– Боишься, что понравится?

Я выдёргиваю щепку.

Она втягивает воздух сквозь зубы.

В тот же миг у меня самого простреливает ступню. Резко, горячо. Я смотрю вниз. Сапог цел. Крови нет.

Боль не моя.

И всё равно моя.

Василиса видит это.

Её глаза чуть сужаются.

– Что это было? – спрашиваю я.

– Плата.

– За что?

– За глупость.

Я сжимаю щепку в пальцах до боли.

– Объясни.

Она молчит.

Не потому что не может. Потому что выбирает.

Я почти касаюсь свёртка под плащом.

Она следит за моей рукой.

– Объясни, – повторяю.

Приказ входит в неё. Я вижу это по горлу. По тому, как губы становятся белыми.

– Кожа не верёвка, Иван. Она живая. Она помнит меня. Теперь она слышит тебя. Между нами будет ходить то, что ты поднимешь. Боль. Приказ. Сон. Страх.

– Я буду чувствовать твою боль?

– Иногда.

– А ты мою?

Её улыбка режет.

– Надеюсь.

Я встаю.

Нога всё ещё ноет, хотя порез не на мне. Я не показываю. Она, конечно, видит.

– Тогда не заставляй меня делать тебе больно.

Она смеётся.

Первый раз.

Тихо, хрипло, некрасиво. Так смеются не на пирах. Так трескается лёд под ногой.

– Я заставляю?

Я отворачиваюсь.

Потому что ещё немного, и я ударю её. Или прикажу замолчать снова. Или скажу то, что нельзя: что она права.

Я хотел это.

Я ждал такого случая всю жизнь.

Не ведьму. Не кожу. Не её босые следы в крови.

Власть.

В доме моего отца власть всегда проходила мимо меня. Сначала к Борису – первому сыну, широкоплечему, шумному, любимцу дружины. Потом к Фёдору – тихому, сладкоречивому, любимцу советников и священников. Мне доставались объедки: учебные мечи с трещинами, кони после чужих падений, земли, где даже волки хромали.

Отец говорил: младшему полезно знать меру.

Я узнал.

Мера – это то, что ставят вокруг тебя другие.

И однажды ты её ломаешь.

Мы добираемся до терема к закату.

Терем стоит на холме над чёрной речкой: кривой, старый, с покосившейся башенкой. Брёвна потемнели от дождей. На крыше растёт мох. Над воротами висит мой знак – серый сокол с опущенным крылом. Отец смеялся, когда дарил мне этот герб. Сокол, который не взлетел.

У ворот Мирон поднимает арбалет.

Потом узнаёт меня и опускает.

– Царевич.

Его взгляд переходит на Василису.

Он ничего не спрашивает. За это я держу его при себе. Мирон старше меня на двенадцать лет. Лицо у него рубленое, нос ломали трижды, левое ухо почти отрезано. Он умеет молчать так, что за это хочется платить.

– Покои наверху, – говорю я. – Никого к ней не пускать.

– Она пленница?

Василиса улыбается.

Я отвечаю раньше, чем она успевает использовать зубы:

– Невеста.

Мирон моргает один раз.