Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 3)

Она умеет попадать.

– Младший сын царя Гордея.

– Это должно было сделать мясо вкуснее?

Я резко хватаю свёрток.

Она сгибается, будто ей вонзили палец под сердце. Не падает. Упирается ладонью в ствол берёзы и поворачивает ко мне лицо.

Бледная. В зрачках узкие тёмные щели. На виске под кожей пробегает чешуя и исчезает.

Я отпускаю свёрток.

– Следи за языком.

– Отрежь.

– Могу приказать тебе молчать.

– Можешь.

– И ты будешь.

– Буду.

Она говорит это спокойно. Почти ласково. От этого злость поднимается быстрее.

– Тогда молчи.

Слова выходят раньше мысли.

Василиса закрывает рот.

Не сама.

Я вижу, как напрягаются мышцы на её челюсти. Как горло дёргается, удерживая застрявшее слово. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет просьбы. Только обещание.

Тишина становится плотной.

Лес тоже молчит.

Я иду дальше. Она за мной, уже на полшага позади: приказ молчать не отменяет приказа идти рядом, и тело выбирает середину. Закон не умён. Закон точен.

Это можно использовать.

Нужно понять границы.

– Остановись.

Она останавливается.

– Подними правую руку.

Пауза.

Рука поднимается.

Медленно. С ненавистью. Но поднимается.

– Опусти.

Опускает.

– Скажи моё имя.

Её губы открываются.

Голос выходит глухой:

– Иван.

Звук моего имени в её устах касается кожи на затылке. Неправильно. Слишком близко. Опасно близко. Словно она произнесла его не наружу, а мне под язык.

Я отвожу взгляд первым.

Она замечает.

Конечно замечает.

– Значит, говорить можешь, – говорю я.

– Ты приказал назвать имя. Не разговаривать.

Закон точный.

Я усмехаюсь, хотя на самом деле мне не смешно.

– Ты всегда ищешь щели?

– Я живу в них.

Дальше мы идём без слов.

К полудню лес редеет. Начинаются охотничьи земли. Мои земли, если верить старой карте. На деле всё, что не отдано Борису или Фёдору, считается моим: заброшенные терема, мокрые луга, люди с плохими зубами и долгами. Отец щедр на то, что ему не нужно.

Василиса идёт всё медленнее.

Сначала я думаю, что она хитрит.

Потом вижу кровь.

Тёмные следы на мху за ней. Порезы на ступнях. Тонкие, глубокие. Она не смотрит вниз и даже не меняет шага, пока дрожь уже невозможно спрятать.

– Стой.

Она замирает.

Я подхожу.

– Сядь.

Она садится на поваленную сосну. Лицо каменное. Рубаха сползла с одного плеча, под ключицей видны тёмные точки, будто кто-то наколол туда мелкую чешую и спрятал под человеческой кожей.

Я приседаю перед ней.

Её ступни грязные, порезанные. В одном порезе застряла щепка.

– Убери руки, – говорю я.

– Чтобы тебе было удобнее играть в милосердие?

– Чтобы вытащить щепку.

– Прикажи ей выйти.

Я поднимаю глаза.

Она смотрит на меня сверху вниз, хотя сидит, а я на корточках. Умудряется.