Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 28)

Пальцы на рукояти ножа белеют.

– Хочу пойти и выбить ему зубы.

– Плохая мысль.

– Знаю.

– Всё равно хочешь.

– Да.

Я подхожу ближе. Не вплотную. Почти.

– Тогда сядь.

Он смотрит на меня.

– Приказываешь?

– Нет. Предлагаю выбрать трон вместо зубов Бориса.

Связь между нами меняется. Не смягчается. Нет. Просто натянутая верёвка вдруг становится дорогой, по которой можно пройти.

Иван садится.

Медленно.

С трудом.

Я возвращаюсь к окну.

До рассвета мы больше не говорим.

ГЛАВА 7. Первая брачная ночь без сна

Иван

Утром в моём зеркале появляется чешуйка.

Не у неё.

У меня.

Я сначала думаю, что это сажа. После ночного Борисова фокуса вся комната пахнет горелой шерстью и мокрой золой. Простыню заменили перед рассветом. Слуги вошли молча, с лицами каменных идолов. Ни один не спросил, почему брачная постель сожжена в камине.

При дворе лишние вопросы живут меньше мух.

Я стою у умывальника, расстегнув рубаху, и вижу под ключицей тёмную точку. Провожу пальцем.

Не сажа.

Тонкая пластинка, гладкая у края и чуть шершавая в середине. Чёрная, с зелёным отливом. Маленькая. Почти незаметная.

Чешуйка.

Моя кожа вокруг неё не болит. Это хуже. Если бы болела, можно было бы назвать порчей. Проклятием. Болезнью. Выжечь. Вырезать. Передать лекарю и приказать молчать.

Но она лежит спокойно, будто всегда должна была быть там.

За ширмой шуршит ткань.

Василиса не спала. Я тоже. Ночь прошла между нами, как зверь между двумя охотниками: каждый слышал дыхание, но никто не сделал первый выстрел.

– Нашёл? – спрашивает она.

Я натягиваю рубаху.

Быстрее, чем нужно.

Она выходит из-за ширмы уже не в свадебном платье. На ней тёмно-зелёная нижняя рубаха и мой старый халат, который Аграфена почему-то отдала ей. На ней он выглядит как трофей. Рукава слишком длинные, пояс завязан небрежно, волосы влажные после умывания.

На запястье чистая повязка.

На губе снова ранка.

– Что именно? – спрашиваю я.

– Плату.

Я застёгиваю ворот.

– Не знаю, о чём ты.

– Лжец.

– Ведьма.

– Муж.

Она говорит это спокойно, а у меня в груди что-то нелепо сжимается. Я злюсь на сжатие. На неё. На утро. На чешуйку.

Особенно на чешуйку.

– Ты сделала это? – спрашиваю я.

– Если бы я могла менять твою кожу по желанию, начала бы с языка.

– Значит, связь.

– Значит, ты таскаешь мою сущность слишком близко к собственной крови.

Я смотрю на неё.

Она говорит о коже. Моей краденой коже. Её коже. Я перенёс артефакт перед свадьбой. Не на себе. Не в покоях. В месте, куда не войдут женщины и не сунутся братья без причины. Но связь всё равно растёт.

– Как остановить?

– Верни.

– Другой способ.

Она подходит к столу, берёт яблоко из серебряной чаши, смотрит на него с отвращением и кладёт обратно.

– Отдай кожу огню, воде или мне.

– Огонь уничтожит её?

– Если сжечь правильно – да.

Я запоминаю.

Она видит, как я запоминаю.

Глаза у неё становятся холоднее.

– Не думай об этом.

– Поздно.