Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 27)

– И решил стать зубом?

Он смотрит на свои руки.

– Лучше зубом, чем мясом.

Так просто.

Так по-человечески.

Я почти понимаю.

Это не жалость. Жалость слишком мягкая и бесполезная. Это узнавание формы. У меня отняли кожу. У него с детства отнимали место, пока он не решил украсть чужое и назвать его судьбой.

Не одно и то же.

Никогда.

Но боль иногда говорит на схожем языке у разных чудовищ.

– Спи, Иван.

– Прикажешь?

– Советую человеку, который завтра будет делать вид, что управляет тем, чего не понимает.

Он откидывается на спинку кресла.

– А ты?

– Я буду смотреть на дверь.

– Думаешь, Фёдор придёт?

– Думаю, если придёт, то не через дверь.

Мы оба смотрим на пол.

Под ковром древние доски. Под досками камень. Под камнем, возможно, ходы. Под ходами земля. Под землёй медь.

Моя кожа где-то в этом дворце.

Она ждёт.

Я закрываю глаза на короткое дыхание и чувствую её далеко. Не место. Направление. Холод. Воск. Камень. Молитвы.

Усыпальница.

Я открываю глаза.

Иван смотрит на меня.

Он понял, что я что-то почувствовала.

– Что? – спрашивает он.

– Твой дворец полон мёртвых.

– Это не тайна.

– Не все мёртвые лежат тихо.

С потолка падает чёрная капля.

Прямо на белую простыню.

Иван вскакивает.

Капля расползается, собирается в тонкую линию и ползёт к краю кровати. Ещё одна. Ещё. На потолке проступает влажное пятно, хотя над нами нет труб и дождя. Оно темнеет, раскрывается в форму ладони.

Не моей магии.

Я встаю.

– Что это? – спрашивает Иван.

– Поздравление.

– От кого?

Ладонь на потолке вытягивает пальцы. Каждый палец становится чёрной змеёй. Они свисают вниз, не падая, как волосы утопленницы.

Я узнаю запах.

– От твоего брата, – говорю я. – Он решил проверить, девственна ли наша ночь от крови.

Иван берёт нож со стола.

– Фёдор?

– Нет.

Змеи раскрывают пасти. Внутри не зубы. Маленькие человеческие голоса.

Они начинают смеяться.

Громко.

Пьяно.

По-борисовски.

Иван бросает нож.

Лезвие входит в потолок. Змеи рассыпаются сажей.

На белой простыне остаётся слово, выведенное чёрными каплями:

ВЕДЬМА.

Я смотрю на него.

На слово.

На Ивана.

– Кажется, твоя семья приняла меня тепло.

Он подходит к кровати, срывает простыню и бросает её в огонь. Пламя чернеет, потом снова становится красным.

– Борис не умеет в тонкие заговоры, – говорит он.

– Зато умеет в грубые оскорбления. Иногда этого хватает.

– Он хочет, чтобы я сорвался.

– А ты?

Иван смотрит на дверь.