Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 26)

– Красиво. Почти ошейник.

Он бросает ленту в огонь.

Пламя вспыхивает зелёным.

Мы оба молчим.

Кровать огромная, с тяжёлым пологом, вышитым золотыми яблоками. На белой простыне рассыпаны сушёные травы: мята, зверобой, любисток. Для плодородия. Для желания. Для крепкого брака. Люди отчаянно верят, что травы могут сделать за них то, на что не хватает правды.

Я подхожу к окну.

Окно заперто. Конечно.

– Боишься, что выпрыгну?

– Здесь третий этаж.

– Я не спрашивала, высоко ли.

Иван снимает нож из рукава и кладёт на стол. Потом второй нож из сапога. Потом тонкую иглу из ворота.

Я смотрю с уважением, которого он не заслужил.

– Свадебный наряд царевича прекрасен.

– Твоя очередь.

Я вынимаю шпильку из волос. Потом вторую. Третью, медную, скрытую под жемчужной нитью. Маленький костяной крючок из корсажа. Тонкую пластину у левого бедра.

Иван смотрит на стол.

– Всё?

Я позволяю себе улыбку.

Он не верит.

Правильно.

– Всё, что ты найдёшь, если начнёшь искать.

Он отворачивается первым.

Это почти победа.

Я распускаю волосы. Шпильки больше не держат их, и тяжесть падает на спину. В медном зеркале у стены моё отражение задерживается на секунду, будто не хочет повторять движение.

Иван стоит у стола.

Не приближается.

Я чувствую его через связь. Злость. Усталость. Желание. Страх перед желанием. Желание злиться вместо того, чтобы бояться.

Бедный мальчик.

Нет.

Не бедный.

Опасный.

– Ты можешь лечь на кровать, – говорю я.

– Чтобы ты воткнула мне крючок в глаз?

– Я же положила его на стол.

– Один.

Улыбка сама трогает рот.

– Умнеешь, муж.

Он вздрагивает от слова снова. Ненавижу, что замечаю.

– Не называй меня так, если вкладываешь в это яд.

– Тогда как называть? Хозяин?

Тишина становится плотной.

Иван поворачивается.

– Нет.

Одно слово.

Сухое.

Резкое.

И настоящее.

Я могла бы ударить сейчас. Не телом. Словом. Сказать: но ты же им стал. Ты украл, приказал, привёл, связал. Не хочешь имени – не делай дела.

Но не говорю.

Потому что он знает.

И потому что знание иногда ранит лучше моего языка.

Я сажусь у окна. Платье шуршит вокруг, как сухая кожа.

– Тогда я буду звать тебя Иваном, пока ты не заслужишь худшего.

Он садится у стола, далеко от кровати.

– Щедро.

– Я сегодня замуж вышла. У меня праздничное настроение.

Свечи горят долго.

Никто не ложится.

За стеной дворец скрипит, стонет, шепчет. Праздник допивают где-то в нижних залах. Кто-то смеётся слишком громко. Где-то разбивается чаша. Где-то женщина говорит «не здесь» так устало, что я почти встаю.

Иван тоже слышит.

Его лицо каменеет.

– Дворец ест людей, – говорю я.

– Люди сами приходят с ложками.

– Ты тоже пришёл.

– Я родился в его пасти.