Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 25)

Слуга наливает мне вино. Я не пью. В бокале отражается Фёдор.

Он поднимает свой кубок.

– За младшего брата, – говорит он достаточно громко, чтобы дальние столы притихли. – У него всегда был редкий дар находить то, что старшие не заметили.

Борис фыркает.

Иван берёт кубок.

– За старших братьев, – отвечает он. – Без них младшие быстро забывают, куда метить ножом.

Несколько мужчин смеются.

Борис не смеётся.

Фёдор наклоняет голову. Глаза у него спокойные. В них нет обиды. Только запись. Он складывает слова в копилку, чтобы потом купить ими чужую смерть.

Царь Гордей ударяет посохом о пол.

– Довольно.

Тишина падает сразу.

Вот она – настоящая власть. Не любовь. Не верность. Даже не страх перед силой. Привычка бояться до того, как успел подумать.

Гордей смотрит на меня.

– Невестка.

– Государь.

– Завтра придёшь ко мне после полудня.

Иван ставит кубок на стол.

– Отец, завтра…

– Я сказал не тебе.

Связь между нами натягивается.

Иван хочет спорить. Я чувствую это в пальцах, в зубах, в сухом жаре у себя под грудиной. Но он не может сорвать первый пир. Не сейчас.

Я улыбаюсь царю.

– Приду.

Гордей смотрит на мою губу, где кровь от клятвы ещё не до конца стёрта.

– Без сына.

Иван двигается.

Едва заметно.

Я кладу ладонь ему на рукав.

Не чтобы успокоить.

Чтобы остановить прежде, чем он сделает глупость.

Он смотрит на мою руку. На пальцы поверх белой ткани. На повязку у запястья. На жемчужный рукав, под которым я прячу шпильку.

Мгновение длится слишком долго.

Потом он садится ровнее.

– Как пожелает царь, – говорит он.

Хороший мальчик.

Учится.

Поздно ночью нас ведут в брачную горницу.

Сначала женщины. Потом мужчины. Песни. Шутки. Хлеб с солью. Слишком много рук, которые поправляют покрывало, свечи, чаши, подушки. Я стою у двери и думаю, что люди странные: делают из первой ночи толпу, чтобы потом назвать её близостью.

Иван терпит хуже меня.

У него лицо человека, который считает, кого потом накажет.

Когда последняя служанка ставит чашу с мёдом у кровати, Борис вдруг хлопает Ивана по плечу.

– Будь осторожен, брат. Если укусит – зови.

Смех в дверях.

Я поворачиваю голову.

– Не зови, – говорю я. – Я не люблю, когда мне мешают есть.

Смех обрывается.

Борис смотрит на меня.

На миг он хочет ударить. Я вижу, как тело принимает решение раньше разума. Плечо тяжелеет. Кулак закрывается.

Иван становится между нами.

Не полностью.

Достаточно.

– Спокойной ночи, брат.

Борис смотрит на него.

– Доживи до утра.

– Постараюсь.

Фёдор уходит последним. У двери он останавливается и смотрит на красную ленту, которую всё ещё не сняли с наших рук.

– Некоторые узлы, – говорит он, – легче затягиваются, чем режутся.

– Тогда не суй пальцы, – отвечает Иван.

Фёдор улыбается и закрывает дверь.

Щеколда ложится на место.

Песни уходят по коридору. Шаги стихают. Двор наконец оставляет нас.

В комнате остаются свечи, кровать и слишком много воздуха между мной и мужем.

Иван медленно снимает красную ленту с наших рук. На моей коже остаётся след. У него тоже.

Я смотрю на его запястье.