Маргарита Кирова – Царевна-лягушка: Проклятие кожи (страница 24)

Кровь наполняет рот.

– Я, Василиса из рода Медной Матери, – говорю ясно.

Кто-то в зале тихо вскрикивает.

Священник белеет.

Царь Гордей не двигается, но пальцы на посохе сжимаются. Он знает это имя. Конечно. Старые убийцы лучше всех помнят, кого хоронили без могилы.

Иван не перебивает.

Умница.

– …вхожу в дом Ивана, младшего сына царя Гордея, – продолжаю я. – Буду стоять рядом с ним перед кровью, огнём и землёй.

Священник быстро кивает, будто хочет протащить меня через слова до того, как кто-то поймёт, что происходит.

– Будешь ли верна ему?

Вот она.

Петля.

Закон кожи поднимается в горле, как рука из колодца. Иван владеет кожей. Иван желает клятвы. Магия брака древнее церкви, старше царских печатей. Если я скажу «буду», слово может лечь на меня второй цепью.

Я чувствую кожу где-то в дворце.

Далеко.

Скрытую.

Но живую.

Она слышит.

Я не могу молчать. Слишком много глаз. Слишком много законов вокруг. Человеческих. Магических. Голодных.

Я прикусываю губу сильнее.

Кровь стекает на подбородок.

Иван поворачивает голову.

Не полностью. Только настолько, чтобы увидеть.

Я говорю:

– Буду верна его пути до конца его власти.

Лента на руках нагревается.

Священник не понимает.

Иван понимает.

Поздно.

Кровь падает на каменный пол между нашими ногами. Одна капля. Вторая. Третья. Они не расползаются. Собираются в крошечный знак, похожий на свернувшуюся змею.

Я наступаю на него подолом.

– Будешь ли чтить его дом? – торопится священник.

– Буду помнить всё, что его дом сделал.

Гордей кашляет.

Сухо.

Борис усмехается.

Фёдор перестаёт улыбаться.

Иван отвечает свою часть клятвы почти без запинки. Голос низкий. Ровный. Он обещает защищать меня перед людьми, давать мне имя и место, держать у своего очага.

Ни слова о свободе.

Ни слова о коже.

Конечно.

Когда священник объявляет нас мужем и женой, зал выдыхает.

Не с радостью.

С облегчением, что огонь пока не понадобился.

Иван поднимает мою руку к губам. Это должно выглядеть красиво. Царевич целует пальцы молодой жены. Люди любят такие картины: в них можно спрятать любую грязь.

Его губы касаются моих костяшек.

Через связь проходит короткий удар. Не боль. Не приказ.

Что-то голое и сердитое.

Я наклоняюсь чуть ближе.

– До конца твоей власти, – шепчу я.

Он не отпускает руку.

– Тогда мне придётся править долго.

– Попробуй.

Пир после венца пахнет жареным мясом, мёдом и чужими расчётами.

Меня сажают справа от Ивана. Не рядом с царицами рода, не среди женщин. Рядом с ним. Это его решение. Двор замечает и запоминает. Борис пьёт слишком быстро. Фёдор почти не пьёт. Гордей ест мало, но смотрит много.

На столе передо мной лежит лебедь с зашитым брюхом. Из него вываливаются каштаны и яблоки. Мёртвая птица, набитая сладостью. Очень по-людски.

Иван наклоняется ко мне.

– Ты изменила клятву.

– Она прошла.

– Не так, как я сказал.

– Ты сказал, чтобы двор принял.

– Василиса.

– Муж.

Он замолкает.

Слово попало в него странно. Не как ласка. Как нож, который неожиданно оказался тёплым.